Кроме чужой для Каира Гизы есть в нем и другой самобытный район – Гелиополис, Маср аль-Гадида (новый Каир). Тогда я еще не видел Парижа, но если бы видел, то назвал бы Маср аль-Гадиду парижским Каиром или каирским Парижем.
В Гелиополисе можно было обойтись без арабского с его двойственным числом. Там я не ощущал себя переводчиком. Там можно было говорить на французском. Зато теперь во французском Париже без арабского не обойтись. На Монмартре он стал национальным языком.
Гелиополис – христианский кусочек Каира. Большинство тамошних христиан – копты. Есть марониты. Иногда я захаживал в церковь Святого Маруна. При входе надпись на французском: «Пусть те, у кого есть, дадут его тем, у кого нет». Кто же с этим спорит! Пять колонн, мозаичные желто-голубые окна. В храме всегда было пустынно и солнечно. В такие пестрые храмы не ходят, а заходят.
Прошу прощения за странное сопоставление, но что в католических, что в православных храмах слишком пестро, многое отвлекает от веры, а вот у протестантов – излишне холодно, отстраненно, что ли. Но это другая тема.
Раз в неделю, поужинав в малюсеньком и чистом кафе жареной печенкой, я отправлялся в кинотеатр «Паллас» или в «Нормандию» и смотрел кино. В перерыве звучали французские, в крайнем случае на английском языке песни, разносили колу. Иногда над открытым залом в темном небе пролетал с мягким гулом самолет.
У входа в «Нормандию» сидела пара нищих. Один из них, безногий, постоянно повторял, что он герой войны 1956 года. Такая война действительно была. В том году президент Насер национализировал Суэцкий канал, за что в ноябре получил удар от Израиля, Англии и Франции. Была знаменитая оборона Порт-Саида, а потом, несколько дней спустя, вмешались США и СССР, и на этом кризис завершился. В Москве говорили, что главную роль сыграл Советский Союз – якобы Хрущев даже припугнул агрессоров ядерным оружием. Американцы писали, что это они, не желая расширения конфликта, решительно одернули своих союзников. Так или иначе, египтяне сражались мужественно, и вот теперь несчастный ветеран просил бросить ему несколько кыршей (пиастров) в серую шапочку, в которой постоянно лежало три-четыре монетки.
На параллельной с «Нормандией» уличке как-то заглянул в один магазинчик (не помню, что хотел купить), а попал в «Шербурские зонтики». Был такой фильм-сказка, где главную роль играла Катрин Денёв и звучала долго не забывавшаяся музыка Мишеля Леграна. Для моего поколения она была что-то вроде гимна любви. Вхожу, а там как в кино: с огромными глазами хозяйка-мама, лет под сорок (для меня старовата), и дочка с такими же глазами, моя ровесница.
Купил я в «Шербурских зонтиках» коричневую рубашку. А утром – на базу в Бильбейс. Как поется в песне, «нынче здесь, завтра там».
На следующий день – очередная неприятность. Кто-то из наших оставил на парапете приемник «Атмосферу», по нему передают «Доброе утро», слушаю мамин голос. Тут самолет разворачивается соплом на меня, ревут двигатели – и «Атмосфера» грохается на бетонный пол. Приемник жалко, он у нас такой был один на всю группу.
Для тех, кто не знает, – самолеты вообще сильно шумят, особенно когда взлетают. Попав на базу, я решил вести что-то вроде дневника. И вот, когда писал про самолеты, ради сбережения военной тайны называл их «морковками». Так, между прочим, и записано в дневнике: «От жуткого форсажа морковки свалился наш приемник». Глупость, но, подумать, сколько сейчас пишут о разглашениях разного рода гостайн.
И еще проза жизни. Про каирских тараканов уже говорилось. Теперь пару слов про бильбейских. Их было много, и они все время суетились. Это надоело даже терпеливым советским мусташарам. Андрей Васильевич принял решение донести до командующего авиабазы, что тараканьи провокации препятствуют нашей общей борьбе против сионизма и империализма.
Участие во встрече с командующим базой пополнило мой словарный запас – с тех пор я навсегда запомнил, что по-арабски таракан – «сурсар». Ночью разбудите – отвечу.
Прибыли. Выпили по чашечке кофе. Ена-то с полковником кайфовали, а я размышлял: лишь бы кто-нибудь не вякнул то, что не смогу перевести. Полковник пригласил главного врача базы, изложил суть вопроса. Врач – майор Нагиб, невысокого роста человек со старушечьим ртом, пообещал, что все будет сделано, тут же велел принести из госпиталя соответствующие порошковые снадобья.
В коридоре майор Нагиб подошел ко мне, мягко улыбнулся и предупредил, что данные им средства уничтожают почти всех тараканов, но если кто-то из них выживет, станет большим, «как осел» («зей аль-хумар» – по-арабски). А еще посоветовал купить за двенадцать пиастров «Диксэн» – вонючую прыскалку, на баллончике которой нарисованы три слона («Диксэн» рекламировали в кино между фильмами).
Без тараканов жить стало лучше и веселей. Первое время.
На третий день, зайдя в душ, я увидел в ванной существо. Не жука, не мышь, не игуану, а нечто танкообразное. Что это тот самый «зей аль-хумар», я и представить не мог. Набравшись мужества, ударил, брызнула кровь и мозговое вещество…
Если сказал про тараканье «а», имею право вспомнить и про крысиное «б». Утром встаю, не надевши очков, выхожу на длинный балкон, гляжу вниз, а там – много-много котят.
– Киски, – обрадовался я.
– Какие киски, – поправил Леонтий, выскочивший на мой крик на балкон. – Это – крысы. Нацепив очки, я понял, что коллега прав…
Всему хорошему, как и плохому, наступает конец. Завершалось мое пребывание в Египте. Хотелось и уезжать, и не уезжать (точь-в-точь как в Марах).
Какую пользу наша группа принесла египетским вооруженным силам, сказать не берусь. По сей день одни полагают, что научить их невозможно, другие уверяют, что, наоборот – египетская армия ныне на порядок лучше той, в которой мне довелось работать (служить).
Бельбейс дал мне то, что можно назвать «переводческой наглостью». Велено переводить – переводи, хоть как, но переводи. Вовек не забуду, как галдели египетские летчики, когда я замолкал после длинной фразы, начинавшейся со слов «маневрирование на низких высотах». «Таржим, таржим, инта мутаржим»[16], – гомонили они. И я, да простит меня Аллах, переводил.
Апофеоз, точнее, наглость моей переводческой деятельности пришлась на состоявшийся в 1974 году съезд ВЛКСМ. Я работал с делегацией Палестины. О деталях умолчу. Но про одну мелочь расскажу. Съездовский банкет завершался в гостинице «Советская» (досоветский ресторан «Яр», упомянутый почти всеми великими русскими писателями и поэтами). Я оказался рядом с делегатами Смоленского обкома ВЛКСМ и переводил им речи братских зарубежных гостей. Перевел с арабского (положено), с английского (кто ж его не знает), с французского, потом секретарь Смоленского обкома вдруг спросил: «Ты и датский язык знаешь?» В микрофон вещал датский комсомолец. Мы понимающе переглянулись. «Наш человек», – одобрил меня смолянин. Как сказал однажды куда более искушенный переводяга, главное – не останавливаться.
Отъезд из Каира назначили на 5 декабря. С помощью знакомого из торгпредства Жени Журавлева я позвонил в Москву и сообщил номер рейса. Но тут пришел приказ, что меня оставляют еще на неопределенное время.
Пришлось ехать в офис, именно в офис, потому это помещение ни в какое сравнение с былым огромным риасом не шло. Новый «штаб» выглядел обычной квартирой. Маленький холл (приемная), скромный кабинет начальника, отдельной комнаты у шефа переводчиков уже не было. Направо – длинный коридор, там – начфин. В прежние времена здесь еще располагалась кухня, от которой осталась раковина. В общем, контора.
Перезвонить домой не получилось (мобильники еще не придумали). Дома стол уже был накрыт, а я все ворочался на кровати в Мадинат-Насре. Вернулся только 12 декабря. На столе стояла бутылка водки, нарезанный хлеб, колбаса и сыр. Чтобы не сглазить.
Сейчас трагизм, именно трагизм тогдашней ситуации понять невозможно. «Мало ли что там с тобой случилось», – сказал папа после третьей.
Шубу, как у Саши, из Каира я так и не привез. Привез только ярко-оранжевую замшевую куртку и отцу японские часы Orient. Еще притащил в чемодане размером в полметра стручок с бильбейской акации, которым я до сих пор почесываю спину, даже сейчас, когда пишу этот текст. И память о странной жизни.
«ЧВК Вагнера»[17] мы не были. Безумных денег не получали. За мизерные бабки честно работали на Советский Союз.
Два года спустя я случайно узнал, что всю нашу группу наградили медалями «За боевые заслуги». Мое представление не утвердили – видать, плохо переводил.
Первые слова, которые я произнес в 1989 году на конференции в Тель-Авивском университете, были: «Никогда не думал, что попаду по эту сторону Суэцкого канала».
Глава четвертаяБатнинский гарнизон
В названии главы все по-честному. Гарнизон – место для военнослужащих, где им положено проводить время, проживать в замкнутом пространстве, подчиняясь уставам, но главное – пожеланиям начальства. Гарнизонную жизнь правдиво, с учетом советских запретов, описал друг моих родителей известный в свое время писатель Николай Андреевич Горбачев в романе «Ударная сила» и в повести «Ракеты и подснежники».
Я прочувствовал такую жизнь в иных, зарубежных условиях и только позже, уже вернувшись из Алжира, сообразил, что прожил пару лет в обыкновенном советском гарнизоне.
В те времена избежать военной службы арабистам было невозможно, если, конечно, тебя не брали в МИД или еще куда-то, например, в КГБ. Выбор был прост – либо отслужить сразу, либо сидеть и ждать, когда мобилизуют. Я выбрал первый вариант.
Замечу, что полноценная двухлетняя служба не освобождала от угрозы быть отправленным (и не один раз) на шестимесячные военные сборы, которые на самом деле были такой же работой, что в Марах. После Алжира меня пытались взять на сборы раз деся