Короткое время я проработал с майором Соболем. После приезда жены мы жили с его семьей в одной коммунальной квартире – две комнатки у нас, две у Соболей. Соболь читал курс топографии, и его супруга Лида называла мужа «потографом». Кстати, «потограф» читал лекции внятным языком, и переводить его было легко. Точно не помню, как получилось, но Соболь должен был проводить учебные стрельбы. Привели мы взвод, раздали калашниковы. Ребята лежат, вглядываются в мишени. Соболь дает мне макарова и говорит: «Если кто башку подымет – стреляй сразу». Шутка, конечно, но мы оба с этими пистолетами так и постояли, пока курсанты не отстрелялись. Сколько рассказано историй про то, как неопытные стрелки, направляли оружие на своих наставников и спрашивали: «Почему я жму, а оно не стреляет?» Отстрелялись мы тогда без потерь, и спасибо майору Соболю.
Разные были наставники, разные были и курсанты. Если в первые недели все выглядели одинаково, то постепенно с каждым из них выстраивались свои отношения, с кем-то добрые, а с кем-то непростые. У меня было две постоянные группы: первая – «пуазистов», вторая, которая пришла позже, обучалась на радиолокационных станциях П-12 и по П-15.
Ребята были самые разные – одни честно учились, пытаясь разобраться в доставшейся им технике, другие изначально ее ненавидели, и для них учеба была наказанием. Ну и конечно, уровень образования. Попадались такие, которые не умели писать на родном языке, кому-то, просматривая конспекты, я исправлял грамматические ошибки. Самым глупым в группе ПУАЗО считался медлительный, с сонным взглядом Бен Хауис. Он откровенно ничего не хотел делать, да к тому же выяснилось, что он окончил четыре класса. Объясни-ка ему основы радиолокации. Бен Хауиса не любили, а местный поэт-любитель написал про него гадкий стишок, начинавшийся «Бен Хауис ка халлюф хатта мин хушмих махруф»[22]. Военно-технические термины забываются, а вот стих залег в память на полвека.
Почему не любили Бен Хауиса, я понял после одного разговора с ним. Он проклинал Алжир, ненавидел армию, куда попал случайно, презирал своих сослуживцев. Пределом его мечтаний было уехать во Францию и работать там шофером. И впрямь – зачем ему ПУАЗО?
Его антиподом был активный и всегда любопытствующий Мухаммад Шукал, который задавал вопросы практически на каждом занятии и всегда поднимал руку самым первым. Этот быстрее всех разобрался в ПУАЗО и пытался тренировать отстающих. Задавал он вопросы и на переменах, что было приятно, но утомительно. Реутов порой просто махал рукой в мою сторону – дескать, ты и объясняй.
Командиром группы был старший сержант Меc’и, небольшого роста подвижный парень с острым взглядом, который держал порядок в группе. Мес’и не был арабом, он был шауя (бербером). Берберы – этническое меньшинство, которому присуща большая, чем арабам, энергетика. Они менее религиозны и хранят свои традиции, в том числе языческие. Берберы считаются «плохими мусульманами», но вслух об этом говорить не принято. Старший сержант оказался очень внимательным учеником. И когда наступил итоговый экзамен, на который явилось все местное – алжирское и советское начальство, ему было поручено отвечать первым для создания общего позитивного настроя.
Экзамен начался с небольшого недоразумения, за которое я мог получить по шапке.
Не я первый переводил ПУАЗО, не мне первому он надоел. Один из переводчиков «былых времен» прозвал эту громоздкую железную коробку «сундук маньюк» (в литературном русском языке это может звучать как ящик, пострадавший от сексуального надругательства). Прозвище вошло в оборот и стало неформальным техническим термином.
Так вот, первым на экзамене стоял вопрос «тактико-технические данные ПУАЗО». Каюсь, Мес’и знал, где лежит билет и уверенно протянул к нему руку. Первую фразу он начал с «сундук маньюк предназначается для…», тут же быстро сориентировался, но слово не воробей. Кто-то из «местной стороны» шепотом перевел советским экзаменаторам неофициальный термин. Уверен, что все долго веселились, однако вопрос «кто научил» в воздухе витал. Впрочем, карательных мер не последовало. Да и то, как установить, кто первым научил алжирцев этому безобразию.
Запомнился и еще один экзамен, который тоже не обошелся без недоразумения. Прислали на факультет офицерскую группу для обучения на «Шилке», а это уже вполне современная техника – «Шилки» провозили на параде на Красной площади все 80-е годы.
У алжирских лейтенантов «собственная гордость», и вели они себя соответственно, то есть нахально. Чаще других выступал лейтенант Слиман (кажется, так звали этого хамоватого мальчикообразного парня). И вот экзамен. На него приехал сам заместитель министра обороны Алжира. Стоим на башне «Шилки». Слиман начинает комментировать ответы экзаменующихся, а заодно и их перевод. Переводчик ему тихо: «Заткнись». Лейтенант хмыкнув, говорит еще громче. И тогда переводчик поддает ему локтем в бок – и лейтенант Слиман слетает на землю. Пауза. Засим скрипучий голос замминистра обороны: «Правильно, советский товарищ». Советский товарищ словил кайф.
Отношения между нами и курсантами складывались нормально. Но иногда возникали и сложности, даже конфликты. Как правило, мы реагировали мягко, порой закрывая глаза на наглое поведение обучаемого контингента, ограничивались устными замечаниями, короче, огрызались, но не более того.
О наших свойских отношениях говорит и такая смешная история. Заходим в класс, а ребята на нас ноль внимания. Что-то взволнованно обсуждают. Подхожу и узнаю, что произошло важное событие – в местный публичный дом прибыло пополнение, и кто-то уже с ним познакомился. Сразу вспомнилось офицерское собрание в Марах.
Здешнее командование сдерживало сексуальные порывы подопечных. В училище по полдинара продавали сигареты «Моджахед», которые якобы служили для сдерживания половой активности. Возможно. Но большей гадости я никогда в жизни не пробовал. Да и само название – оскорбление священной войны ислама.
Переводчик, разумеется, проявил к внезапно полученной информации полную индифферентность. Зато вспомнил, как и сам попал в такое заведение в Каире. Попал, понятное дело, по ошибке, а может, как теперь принято говорить, это было и провокацией.
Прогуливаемся по Каиру с лейтенантом Шенди, улыбчивым таким парнем, я у него даже дома в гостях побывал. Нежданно-негаданно, он вспоминает, что ему срочно нужно с кем-то на десять минут увидеться, а я могу подождать вот здесь, и он открывает высокую с темным стеклом дверь. Заходим. Он усаживает меня за мраморный столик возле окна и исчезает. Сижу жду. По розово-серой лестнице сверху спускается красивая женщина и на круглом серебряном подносе приносит чашечку кофе. Женщина уходит, и я не без удовольствия гляжу ей вслед. Неторопливо пью кофе. Спускается другая красавица, просто проходит мимо и вновь исчезает.
О чем я тогда мог подумать? Да о том, сколько здесь стоит чашечка кофе. И только когда мимо профланировала третья секс-бомба, я начал немного соображать, куда попал. Вслушался в доносившуюся сверху ласковую музыку и, не дожидаясь продолжения, вышел на улицу, оставив на столе целый фунт. На улице уже ждал Шенди. Вот так некоторые арабисты блюли в загранкомандировках советскую мораль.
На нашем зенитном факультете служил немолодой, лет пятидесяти сержант, который был одновременно завхозом, следил за порядком, прикрикивал на «молодых», выполняя функции советского старшины. Звали ветерана Тайеб. Тайеб и ко мне относился как к «молодому», не скрывая симпатии, но и снисходительно.
Как-то раз после занятия, на котором слушатели вели себя слишком вольно, он сказал:
– Нас надо бить (под «нас» он имел в виду алжирцев). А вы не бьете. Французы били, и был порядок.
Я промолчал. С одной стороны, ударить кого-то и в мыслях не было, с другой – все чаще возникало желание врезать нарушителю дисциплины. Тем более что такого рода «телесные наказания» были в ходу у алжирских офицеров.
Размышление Тайеба о поддержании порядка бесследно не прошли. И как-то раз на последнем, шестом уроке, когда все устали, я стал заикаться, а курсант Омар Сукхейль меня возьми и передразни, лейтенант Советской армии вальяжно подошел к нему и ударил его по физиономии. Рядовой Сукхейль в прямом смысле свалился со стула. На его лице выступила капля крови. Подполковник Реутов замер, но, что удивительно, в классе никто не удивился и не возмутился. Группа была на моей стороне. И совсем забавное: когда я покидал Батну, Омар Сукхейль, пришел на вокзал, чтобы помочь мне донести чемоданы. Он вообще был неплохим и добрым парнем.
Жестче пришлось воспитывать «сослуживцев» в группе, осваивавшей радиолокационные станции. В кабинке РЛС много народу не поместится. Порой мы оставляли в ней курсантов одних, без надзора преподавателя и переводчика.
Как-то запустили парочку: один высокий и сообразительный, другой – невысокий и несообразительный. Подполковник Кущ куда-то делся – занятия же практические, переводчик и так сообразит, что делать. Стою снаружи и жду результатов тренировки.
Внезапно из кабинки выпадает тот, кто поменьше ростом с окровавленным лицом, бросается ко мне и, размахивая руками, быстро и непонятно лопочет, на что-то жалуется. Я в кабинку, а там тот, который умнее и выше ростом не то оправдывается, не то злобно матерится.
Выволакиваю его наружу, а у маленького уже пол-лица в кровище. Провожу дознание. Выясняется (перевожу дословно): «Я этому чудаку говорю, говорю, как настроить круговую развертку, а он руки на колени положил, я ему – жми этот тумблер, жми на этот… Давай… а он – чудак. Мишень уже прошла, а этот…»
(Только в скобках: мишенями были гражданские пассажирские рейсы, в тот день Касабланка – Тунис, по которым ученики ПВО и тренировались отслеживать самолеты вероятного противника. Упаси вас бог подумать, что на них наводили пушки. Только локаторы.)
В общем, «умный» не выдержал и провел своего напарника физиономией по панели с множеством металлических тумблеров. И вот стоят они перед переводчиком – один в крови, другой в злобной ярости. А переводчику надо реагировать – иначе окажешься нулем в алжирских да и в своих собственных глазах. Наверно, я поступил неправильно. Наверно, насмотрелся фильмов про то, как обращались с солдатами царские офицеры и белогвардейцы. Но я взял за шиворот высокого, отвел его за РЛС и там влепил ему пару увесистых пощечин.