А он мне:
– Т-ты и не заикайся…
Короче, выяснилось, немного заикаемся мы оба.
Психологи уверяют, что заики – по природе добрые люди. Про себя не скажу, но начальник губы – точно. Состоялся между нами профессиональный разговор. Говорили, как правильно брать дыхание, какие буквы для заикания наиболее опасны, например, «п» или «с». Кстати, гласные порой тоже тормозят разговор. Расстались если не друзьями, то единомышленниками.
Служба в Марах завершилась столь же внезапно, сколь и началась. В один прекрасный день меня вызвали в штаб Учебного центра и сообщили, что пришел приказ – меня отзывают. Я на такой приказ, конечно, надеялся. Но все случилось до обидного внезапно. Я обжился в казарме-гостинице, привык к новым друзьям, привык к Марам. Уехать хотелось, но и побыть чуть подольше в «родном коллективе» тоже было бы неплохо.
Накануне отъезда ко мне подошел лейтенант К-р, недавно разжалованный в лейтенанты из старших лейтенантов.
– Слушай, – расплылся он в улыбке, – ты все равно съезжаешь, и искать тебя никто не будет. Дай я запишу на тебя бочку мазута. Сам понимаешь…
Я пожал плечами. Уверен, что бочку эту на меня списали.
В Ан-24, летевшем из Мар в Ашхабад, по трапу втащили блеющую козу. Ее пристроили возле меня, и она тут же с наслаждением нагадила. Потом из-за обшивки пошел дым. Я вызвонил стюардессу. Девушка посмотрела на дымок, сказала: «Да у нас так каждый раз», посочувствовала насчет козы и ушла в кабину. На перелете от Ашхабада до Москвы была посадка в Красноводске (ныне Туркменбаши). В крохотном, с земляным полом аэропорте (если это вообще можно назвать аэропортом) ко мне подошел неопрятный тип в ковбойке и кирзовых сапогах, – на улице было плюс 35, – и предложил купить за восемь рублей алюминиевый бидон черной паюсной икры. У меня после прощания с коллегами сохранилось только пять.
Глава третьяКак это было в Египте
Египетский этап арабистского бытия начинался скучно. После возвращения из Мар вызвали в 10-е Главное управление Министерства обороны, посадили на стул в коридоре и велели ждать. Сидел и ждал: вот сейчас откроется дверь, позовут, вручат в руки предписание – и сразу полным ходом туда, на Ближний Восток, в Египет.
Получилось прозаичнее и тоскливее. День просидел я на стуле бок о бок с людьми, вроде меня ожидавшими вызова, только в соседнюю дверь. Один раз меня позвали, но только для того, чтобы отнести кому-то какое-то письмо. Потом еще раз послали. Выяснилось, что всех куда-то посылали. Сидящий рядом со мной человек произнес странную фразу: «Ну, начинаются долгие сидения». Он был здесь не впервые и знал, что говорил.
Просидел я в МО несколько дней, вкусно обедая в столовой, а потом взял да и не пришел. На следующее утро раздался звонок и строгий голос поинтересовался, почему я нарушаю порядок и куда запропастился – видать, трудно стало без меня Министерству обороны.
Пришлось вернуться на «свой» стул, но на этот раз сидение длилось недолго. В тот же день мне выдали соответствующий документ и паспорт с въездной и выездной визами.
Дальше все пошло быстро: сборы, две бутылки водки в черный пластиковый чемодан и шоссе в Шереметьево. Дорога туда была шире и веселее, чем тропа в Домодедово, и куда романтичнее – она вела в заграницу.
Реактивный Ил-62 не походил на 18-го «илюху», выглядел мощнее и торжественнее. Волнительный рев четырех расположенных в конце фюзеляжа движков – и… можно откинуться на спинку самолетного кресла.
В 1972 году была демократия. В самолетах курили. Люблю критиковать советскую действительность. Но прежний «Аэрофлот» вспоминаю с ностальгией, кормили вкусно. Лучше, чем в американской Pan Am или во французской Air France. И поили.
До Каира долетели незаметно. Сели. Трап, жара, бронемашины, мешки с песком. Сто метров пешком до здания аэропорта (как в Домодедово). Стеклянные двери. Возле них два человека со средним выражением лица: «Кто по линии Десятого управления?»
Я – по линии этого управления. Мы – по линии этого управления. Сразу в сторону. Ясно, мы на неформальной территории Советского Союза, рыпаться не надо – все будет правильно. Ведут, нет, не ведут, провожают до автобуса.
Первое, что я увидел на арабской чужбине, была птичка удод – по-арабски «худхудун», второе слово, выученное на уроках арабского языка. (Первое было «бэбун» – дверь.) Остроклювый худхудун ошеломил не меньше, чем виденные впоследствии Лувр, Рейхстаг, Трафальгарская площадь, мавзолей Мао Цзэдуна, Нью-Йорк после 11 сентября. С замиранием сердца постояв возле равнодушного к приезжему из Москвы удода, проследовал в автобус.
Автобус тронулся, и я попал не просто в дорогую для советского человека заграницу, но в тот самый арабский мир с его арабским языком, который я в муках изучал. «За что боролись, на то и напоролись».
У разных арабистов самое первое восприятие арабского мира – различно. У тех, кто в юности находился там с дипломатами-родителями или, например, на долгой учебе, оно иное, чем у тех, кто его выстрадал. Одно дело, когда тебя привезли. Совсем другое – когда ты попадаешь туда один-одинешенек, беззащитным, без Грачьи Михайловича, и не знаешь, чего от тебя потребуется завтрашним утром. Один на один с арабским миром и его языком.
Арабский язык окружил и подавил меня с самого первого момента. Одно дело смотреть напечатанные на папиросной бумаге учебные тексты, и другое – упереться взглядом хотя бы в магазинную вывеску. Отдельные буквы еще понятны, но слова…
Автобус катил нас по каирским заунывным городским окраинам, а надежда – вдруг повезут через центр – истаяла. Привезли в спальный район Мадинат-Наср, где и обитали советские советники. Этих мадинат-насров (еще их называли «наср-сити») было несколько штук, меня подвезли к шестому, самому отдаленному.
Вселили в десятиэтажный дом с десятью (или двенадцатью) подъездами. На каждую круглую лестничную клетку приходилось восемь квартир. Я попал в десятый подъезд на восьмой этаж. Там жили только наши.
Мне досталась комната в двухкомнатной квартире с каменными полами (на Востоке полы везде каменные), где проживал майор из Череповца, с которым мы сдружились буквально за полчаса. Я привез водку, а у соседа в огромной банке имелась присланная из дому замечательная, как мне тогда показалось, с легким сахарным оттенком сельдь.
Стало душевно. На какое-то время я даже забыл, где я и зачем сюда притащился.
Восточная экзотика отступила в тень.
На всякий случай подошел к окну, взглянул на Каир и расстроился. Расстилавшийся перед взором кусок египетской столицы был скучен, как первые Черемушки. Слева – дома из еще не снятой «Иронии судьбы», прямо – одно-двухэтажные белые домики за глухими заборами, справа – уже упомянутые желто-рыжие холмы.
Меланхолия упрочилась по мере знакомства с жилищными условиями. В душе по потолку и стенам скакали жизнерадостные тараканы. Еще один таракан меланхолично устроился на моей подушке.
Стоило из-за этого годами зубрить арабскую грамматику.
Настроение улучшилось утром, когда на рассвете запел, призывая на молитву правоверных, муэдзин. Это был не тот, азан, который из-за халатности сержанта подпольно прозвучал в Марах. Этот звук заполонял все пространство, возносился к небу и, отражаясь от него, разбегался за горизонт. Сказать, что он завораживал, – ничего не сказать. Азан заполонил душу (это я как исламовед говорю). Подобное волшебное звучание я слышал потом только единожды – зимним утром в Казани, в Старо-Татарской слободе.
Тем же утром за мной приехал микробас и отвез в штаб советского командования, что по-арабски звучало как «риас», где наши военачальники руководили нашим военным присутствием в Египте. Формально никаких советских войск в стране пирамид не было. Однако кое-что на глаза попадалось. Это вроде как сегодня «Частная военная компания (ЧВК) Вагнера», которой нигде нет – ни в Сирии, ни в Ливии, ни в иных африканских царствах-государствах. В советские времена ни о каких ЧВК и речи быть не могло. Зато в 1970-х ходил анекдотец: «Что самое сложное для советских летчиков во Вьетнаме? – Во время полета одной рукой держать раскосыми глаза, дабы походить на вьетнамцев». Впервые аналогичный анекдот появился еще в 1950-е, когда наши летчики «не участвовали» в Корейской войне.
Короче, заезжаю в ворота, а навстречу – строй, славянская рота в местной форме. Шагают в ногу. Раздалась команда: «Стой, направу!» Понятно без перевода.
Не то чтобы я слишком удивился присутствию в Каире нашей армии. Но вот увидеть это воочию было странно. Тем более что недавно в Марах на моих глазах топали по родной советской земле египетские воины. Наши в Каире маршировали куда лучше.
…Первым вопросом, который был задан мне начальником переводчиков всего Египта полковником Пеговым был: «В какой организации состоишь – в профсоюзной или спортивной?» Вопроса я не понял. Состоял ли я членом «профсоюза студентов», не знал, а что касается спортивной организации, то промямлил, что спортом не занимаюсь, хотя играл в шахматы за институтскую команду.
Переводчиков начальник внимательно посмотрел на меня, в его глазах промелькнуло медицинское любопытство. Пегов переспросил в упор – ты в партии или комсомолец? Так я узнал один из главных, не подлежащих разглашению военно-политических секретов СССР – в несоциалистическом зарубежье КПСС и ВЛКСМ переходили на нелегальное положение (ну вроде как большевики-подпольщики в годы царизма или «Молодая гвардия» при немецкой оккупации). «Спортсмен», – сознался я.
Мне сообщили, к какой группе я приписан, выдали 20 египетских фунтов и отправили домой, сказав, что скоро за мной придут и увезут на место работы. Ждать пришлось долго.
И вот почему.
Судьбе было угодно, чтобы я появился в Египте в разгар конфликта между тогдашним египетским президентом Анваром Садатом и советским руководством. Тесных отношений, как при Гамале Абдель Насере, тогда не было.
Москва оказывала военную помощь, но достичь равенства по боеспособности, умению воевать с Израилем египтяне и остальные арабы не могли. Израильтяне владели оружием с большей ловкостью. Да и не надо забывать, они сражались за собственное существование как государства. Им некуда было отступать.