Лишь ночью Оскари поднялся с нагретого камня, забыв пустую бутылку у воды. Он тихо, пошатываясь, побрел в телеграфный барак, чтобы попытаться уснуть.
Посреди белой летней ночи к нему навстречу бежала Таня Михайлова: она страшно торопилась. Тяжело дыша, девушка бросилась обнимать Оскари Хуусконена и, все так же отдуваясь, сказала:
– Черт нашелся, он вышел из леса сам, его поймали в кремле! Разве это не чудесно, Оскари?!
Пляски в соловецкой чаще
Черта поймали на складской территории монастыря: ночью он ворвался в монашескую пивоварню, которую после падения Советского Союза снова стали использовать. Медведь жадно ел хлеб, солод и пил сусло. Он был настолько пьян, что не смог сопротивляться, – его поймали и заперли в одной ремонтируемой келье, монашеской камере. Оскари Хуусконен и Таня поспешили забрать Черта из монастыря. Зверь уже успел прийти в себя и узнал своего хозяина и новую знакомую. Воссоединение прошло радостно. Медведь и пастор, оба не вполне трезвые, долго обнимались. Глаза Оскари блестели от влаги, а счастливый медведь облизывал его лицо.
На ночь Оскари привел Черта на телеграф. Довольный, медведь улегся спать на пол. Теперь все снова было хорошо.
В конце июля якоря на рейде у острова отдал белый пассажирский теплоход «Татьяна Самойлова» – корабль того же типа, что и захваченная «Алла Тарасова», прибывший на Север, чтобы продолжить начатые «Аллой Тарасовой» круизы. На сей раз путешественниками снова оказалась сотня финских пенсионеров, которых забрали на моторных лодках и баржах, чтобы высадить на удивительном острове-монастыре. Пастор Оскари Хуусконен возликовал: теперь ему наконец представилась возможность покинуть Соловки. Он сразу собрался поговорить с капитаном. Это был молодой мужчина, несколько неприветливый; выслушав Хуусконена, он ответил отказом:
– Чтобы я нанял вас на корабль читать лютеранские проповеди? Вы в своем уме?
Хуусконен показал свой паспорт моряка и объяснил, что с капитаном «Аллы Тарасовой» он заключил договор на проведение молебнов для финских туристов. Публика хорошо их принимала.
– Послушайте, уважаемый. Проповедовать ересь на моем корабле никто не будет. Почему бы вам не вернуться на «Аллу Тарасову», если вам так нравится ее капитан?
Хуусконен рассказал, что корабль захватили и что он пропал в Баренцевом море. А капитана застрелили.
– Неудивительно, – произнес его собеседник.
Хуусконен не сдался и выложил на стол последний козырь:
– Если проповеди вы не жалуете, то могу сообщить, что у меня есть живой медведь, который умеет танцевать и гладить рубашки. Его выступления в ночном клубе пользовались огромным успехом.
По мнению капитана, это ничуть не меняло существа дела. Он решительно объявил, что в последнюю очередь пустил бы медведя на корабль пугать людей.
– Знаю я этих медведей! Они могут тяпнуть пассажира за щеку, черти. И речи быть не может, чтобы я работал с кем-то вроде вас.
Капитан довел пастора Хуусконена до лодки и сообщил ее команде, что этот господин на корабль больше не допускается. Хуусконена отвезли обратно на остров. Казалось, этим летом другой возможности выбраться с Соловков не появится.
Таня Михайлова на самом деле обрадовалась, что Оскари с Чертом не удалось покинуть дикий край. Покрытый густым лесом остров хорошо подходил медведю для зимовки, полагала она, а Оскари мог бы жить у нее, неподалеку от кремля. Правда, у радистки была всего одна маленькая комната в общежитии, но приличный пастор вполне мог прожить там зиму. В бараке на телеграфе, строго говоря, нельзя было жить постоянно, поскольку это российское государственное учреждение и отдыхать там могут только его сотрудники.
Пастор Хуусконен перенес свои немногочисленные пожитки с телеграфа к Тане. Было приятно снова делить быт с женщиной. Черт стал уже настолько большим и прожорливым, что пастор взял за привычку уходить с ним в лес на целый день. Домой они возвращались лишь поздно вечером и старались не нарушать покой общежития.
Медведю неописуемо нравилось на острове. По утрам Хуусконен готовил еду в дорогу и выводил медведя на улицу. Вместе они брели по ведущей к Секирной горе дороге к внутренним частям острова, знакомились с лесной глушью, усыпанной прудами и озерами, и чувствовали себя там как свободные лесные звери. Хуусконен и Черт ели чернику и грибы. На берегу лесного пруда с темной водой пастор построил лааву – навес, покрытый толстым слоем хвои. На острове рос крепкий лес, то тут, то там попадался еловый сухостой, который Хуусконен рубил на дрова. Нередко пастор оставался с медведем в чаще на несколько дней, приходя к Тане только постирать вещи и пополнить запасы провизии.
По выходным девушка стала ходить в чащу за компанию с Оскари и Чертом. Таня научила зверя плясать вприсядку. Поначалу эта суета казалась Черту странной, но когда он ухватил, в чем суть, то плясун из него вышел лучше, чем из Тани. Хуусконен пел казацкие песни, под ритм которых Черт и Таня танцевали. Хорошо поставленный в церквях баритон пастора отлично заменял музыкальный инструмент, своеобразно аккомпанируя на занятиях в лесной школе танцев.
Оскари Хуусконен хвалил танец Тани. Девушке нравились его похвалы; она говорила, что русские женщины всегда славились своим танцевальным мастерством и, кроме того, были превосходными актрисами.
– Но я, пожалуй, единственная, кто получил «Оскари».
В эти ясные дни позднего лета у Оскари Хуусконена появлялось смутное ощущение счастья; оно почему-то пугало его: осталась ли еще для старого деда в этой жизни крупица радости и хорошего настроения? В который из этих дней или недель в соловецкой чаще придется платить по счетам? Или он уже заранее заплатил за свои немногочисленные радости? Может, он настрадался на этом свете так, что сейчас судьба – уже не Бог – приоткрыла дверь в немного более светлую сторону существования?
Судьба, значит. Оскари Хуусконен особенно не верил и в нее. Он уже давно начал думать, что человечество болтается во Вселенной не одно. Он внимательно читал распечатки семинара SETI астрономическим центром «Эврика» прошлой весной. Чтобы убить время, пастор участвовал в семинаре, пытаясь каким-то образом найти замену Богу, нового, какого угодно бога, заполнившего бы невыносимую, бесконечную пустоту, которую образовало в его душе неверие.
Оскари Хуусконен, конечно, понимал, что Вселенная настолько велика, настолько глубока и обширна, что человеческий интеллект не способен ее охватить. В этом необъятном море миров, по логике, помимо людей обязаны дрейфовать другие живые и разумные существа. Обязательно где-то, может, в сотне или тысяче световых лет от Земли, обитало на своей планете некое неизвестное разумное общество, которое в полной тишине следило, усмехаясь, за жизнью земного шара и в распоряжении которого, возможно, находились решения всех самых больших загадок: рождения, развития, смысла жизни – всего.
На семинаре «Эврики» прозвучал доклад о том, что человечество прослушивало космос с помощью огромных радиотелескопов; постоянно, днем и ночью, с их помощью из года в год сгребали радиоволны, которые, возможно, были посланы в сторону земного шара и которые ученые были готовы расшифровывать. В деле участвовали американцы – например, у Калифорнийского университета была программа SERENDIP [2], запущенная еще в 1970-х годах, и сейчас американцы достигли уже ее третьей стадии. Сигналы внеземного разума вызывали, конечно, огромный интерес и в других частях земного шара, радиотелескопы на каждом материке пытались уловить возможные сообщения чужих культур, этим занимались в Европе, Азии, Латинской Америке и, конечно, в Советском Союзе, то есть нынешней России.
Плохо только, что, хоть уши человечества и были наготове, земного шара не достигло ни одно внятное радиосообщение. Черный космос оставался нем. Если где-то там, в глубинах Млечных Путей, и существовал некий божественный разум, то было непохоже, чтобы его интересовали люди – ни американцы, ни русские, никто.
Таня, Черт и Оскари лежали в лааву, а костер согревал их ноги. В закоптившемся чайнике закипала вода. Поздним летом густые стаи соловецких комаров были вынуждены сдаться прохладной погоде и не изводили людей. Оскари Хуусконен рассказывал Тане о Боге, о прежней вере и о своих новых мыслях по поводу находящегося далеко за звездами более развитого интеллекта, который, возможно, существует, должен существовать, по логике, должен, это естественно.
Таня считала священников странными, особенно тех, чья вера дала трещину.
Оскари завел речь об одной давно занимавшей его ум мысли.
– Я тут летом думал, что, если бы было можно… правда, осмелюсь ли я просить у тебя такое?
Таня пообещала выслушать.
– Раз уж ты работаешь на телеграфе… нельзя ли мне как-нибудь туда прийти послушать звуки космоса? Вдруг я случайно перехвачу какой-нибудь космический сигнал, с другой планеты… только не считай меня теперь совсем чокнутым.
Таню это рассмешило. Перед ней был оставшийся без работы священник, который искал себе нового бога. Через соловецкий телеграф, конечно, установить связь с таким сверхъестественным интеллектом просто вопрос времени.
Пастор Хуусконен был раздосадован. Обиженный, он помешал угли перед лааву и повернулся поговорить с Чертом. Медведь уткнулся носом в подмышку Хуусконена и забавно засопел. Такой у него был юмор. Вдруг на Таню напал кураж, она уронила свое лицо в другую подмышку пастора и тоже начала сопеть. Когда Черт лизнул пасторскую физиономию, Таня сделала то же самое. Затем она стала серьезной и спросила, на какой частоте обычно прослушивают космические сообщения. Можно было, конечно, попробовать.
Пастор Оскари Хуусконен воспрял духом. Как здорово – он, возможно, собственными ушами уловит звуки космоса! Конечно, мощность приема соловецкого телеграфа не поражала воображение, если сравнивать ее с параметрами американских радиотелескопов или российских ракетных баз. С другой стороны, расположение острова в глубине Северного полушария, в уединенном месте, почти в открытом море, могло оказаться решающим: а что, если именно здесь существовала возможность принимать сообщения, адресованные Земле с другой планеты? Раньше совершенно точно никто и никогда не прослушивал космические сообщения в этом уголке земного шара, думая о могущественном разуме, сосредоточенном в невообразимых глубинах Вселенной.