– Слушаю и повинуюсь, – отвечала жена вали.
Когда вали пришел к своей жене, она обратилась к нему с теми словами, которым научила ее старуха, и он поклялся ей разводом, что исполнить ее желание. На следующий день после утренней молитвы он отправился в тюрьму и сказал:
– О Ахмед-Камаким, вор, не желаешь ли ты раскаяться в своих преступлениях?
– Я готов с раскаянием обратиться к Господу, – отвечал он, – чтобы Он простил мои прегрешения, о чем я и прошу Его.
Вали освободил его из тюрьмы и закованным свел во дворец. Подойдя к халифу, он поцеловал прах у ног его, и халиф спросил у него:
– Что тебе надо, о эмир Калид?
Вали подвел к нему Ахмеда-Камакима, потрясавшего цепями. Халиф же, взглянув на вора, сказал:
– Как, Камаким, ты разве жив?
– О, царь правоверных, – отвечал вор, – несчастные долго влачат свою жизнь.
– Зачем, эмир Калид, – продолжал царь, – привел ты его сюда?
– Затем, – отвечал вали, – что у него бедная, несчастная мать, у которой он единственный сын, и она обратилась к твоему рабу, прося его исходатайствовать у тебя, о царь правоверных, позволения снять цепи, для того чтобы он мог сделаться хорошим человеком и занять свое прежнее место смотрителя часов.
– Раскаиваешься ли ты в своих прежних грехах, Ахмед-Камаким? – спросил его халиф.
– Я раскаиваюсь перед Богом, о царь правоверных, – отвечал Ахмед.
Халиф послал за кузнецом, который снял цепи, а преступник был снова назначен смотрителем часов, и ему приказано было вести себя хорошо. Он поцеловал руки халифу, и о назначении его было объявлено всему городу.
Вскоре после этого мать Ахмеда пошла к жене вали, которая сказала ей:
– Слава Богу, освободившему твоего сына из тюрьмы. Но спрашивала ли ты его, каким образом он думает похитить Жасмину для моего сына?
– А вот я поговорю с ним, – отвечала старуха.
Она ушла из дома вали и пошла к сыну, которого нашла пьяным, и сказала ему:
– О, сын мой! Если ты избавился от тюрьмы, то только благодаря жене вали, и она желает, чтобы ты как-нибудь убил Аладина Абу-Шамата и, похитив от него Жасмину, доставил бы ее сыну Гамазламу-Базазаху.
– Ничего не может быть легче этого, – отвечал он. – Сегодня же ночью я подумаю об этом.
Наступающая ночь была как раз первой ночью нового месяца, и халиф проводил ее, по обыкновению, у Зубейдех, с целью освободить рабыню, или мамелюка, или для чего-нибудь подобного. В этих случаях он всегда снимал царское облачение и оставлял четки, кинжал и печать на стуле в приемной комнате. У халифа, кроме того, была золотая лампа, обвитая проволокой, продетой через три драгоценных камня. Лампочкой этой халиф очень дорожил и поручил своим евнухам беречь свое платье, и вещи, и лампочку и ушел сам к султанше Зубейдех. Ахмед-Камаким подождал до полуночи, когда Канопус загорелся, человечество заснуло и Создатель закрыл всех Своим покровом, и затем, обнажив свой меч, он взял веревочную лестницу и направился к приемной комнате халифа. Закинув лестницу, он уцепился крючками за крышу и поднялся на чердак, откуда отворил подземную дверь и спустился в приемную халифа, где нашел евнухов спящими, и, сунув им по куску усыпительного бенджа, он взял все вещи халифа, и четки, и кинжал, и платок, и печать, и лампочку, и ушел тем же путем, каким пришел. После этого он явился в дом Аладина, праздновавшего в эту ночь свою свадьбу и находившегося в покоях Жасмины. Ахмед-Камаким спустился в приемную комнату Аладина и, подняв мраморную половицу, вырыл яму и зарыл туда некоторые из украденных им вещей, оставив остальные у себя. После этого он гипсом замазал пол и ушел тем же путем, каким пришел, думая сам про себя: «Я сяду и, поставив перед собою лампу, буду пить при ее свете». С этими словами он ушел домой.
С наступлением утра халиф вернулся к себе в приемную комнату и нашел евнухов, усыпленных бенджем. Он разбудил их и, пошарив по стулу, не нашел ни своей одежды, ни печати, ни четок, ни кинжала, ни платка, ни лампочки. Это его до такой степени рассердило, что он надел платье негодования красного цвета и пошел в залу суда. Пришедший визирь, поцеловав прах у ноги его, сказал:
– Да отвратит Господь всякую беду от царя правоверных!
– О, визирь, – отвечал халиф, – беда приключилась ужасная.
– Что случилось? – спросил визирь.
Халиф рассказал ему, что случилось, и как раз в это время приехал вали с Ахмедом-Камакином, шедшим около его стремян, и нашел халифа в страшном негодовании. Увидав вали, халиф сказал ему:
– О эмир Калид! Что делается в Багдаде?
– В Багдаде все благополучно, – отвечал он.
– Ты врешь! – вскричал халиф.
– Как так, о царь правоверных? – сказал вали, и халиф объяснил ему все, что с ним случилось.
– Я требую, – прибавил он, – чтобы ты нашел мне все вещи.
– О царь правоверных! – сказал вали. – Чужестранцев никогда не следует допускать во дворец.
– Если ты не принесешь мне вещей, то я казню тебя.
– Прежде чем казнить меня, – отвечал вали, – ты казни Ахмеда-Камакима, так как никто не знает лучше его всех воров и мошенников.
– Позволь мне принять на себя заступничество за вали, – сказал Ахмед, – и я выищу тебе воров непременно и не успокоюсь до тех пор, пока не выслежу их. Но только дай мне двух служителей от кади и двух от вали, потому что лицо, совершившее эту кражу, не боится даже тебя, а не только что вали.
– Ты получишь то, что требуешь, – отвечал халиф, – но мы сначала обыщем мой дворец, потом дворец визиря, а потом дворец Аладина.
– Ты совершенно прав, о царь правоверных, – сказал Ахмед-Камаким, – очень может быть, что человек, сделавший это дело, воспитывался во дворце царя правоверных или во дворце какого-нибудь высокопоставленного лица.
– Клянусь Аллахом, – сказал халиф, – что я казню совершившего это воровство, хотя бы они был мой родной сын.
Ахмед-Камаким взял кого ему было нужно и получил написанное предписание, дающее ему право делать обыски в каких ему угодно домах. Он пошел, держа в руках прут, треть которого была бронзовая, другая треть – медная и третья – чугунная, и обыскал дворец халифа, и дворец визиря Джафара, и дома других царедворцев и, наконец, прошел в дом Аладина Абу-Шамата. Аладин, услыхав шум перед своим домом, вышел от своей жены Жасмины, и открыл дверь, и увидел перед нею целую толпу с вали посреди нее.
– Что это значит, о эмир Калид?
Вали рассказал ему, в чем дело, и Аладин отвечал на это:
– Входи в мой дом и обыскивай.
– Прости, господин мой, – отвечал вали, – но ведь ты носишь название верного, и Господь, конечно, не допустит, чтобы верный сделался изменником.
– Дом мой должен быть обыскан, – настаивал Аладин.
Вали, кади и свидетели вошли в дом, а Ахмед-Камаким, подойдя к половице, под которою он зарыл платье, уронил свою палку так сильно и так ловко, что мрамор треснул и оттуда стали выглядывать вещи, вследствие чего Ахмед вскричал:
– Аллах! чудны дела твои, о Аллах! Приход наш послужили на твою полезу, и у тебя открылся клад. Позволь мне совсем поднять кусок пола и посмотреть, что там такое?
Кади и свидетели посмотрели под мрамор и нашли там украденные вещи. Они написали протокол, что нашли вещи в доме Аладина, и, приложив к бумаге печати, приказали схватить Аладина, а он снял со своей головы чалму и распорядился своим достоянием и богатством.
После этого Ахмед-Камаким взял Жасмину и передал ее своей матери, сказав ей:
– Сведи ее к Катуне, жене вали.
Старуха взяла Жасмину и пошла с нею к жене вали. При виде красавицы Габазлам-Базазах почувствовал в себе прилив силы, и, быстро вскочив на ноги, обрадовался и подошел к ней. Но она выхватила кинжал и крикнула:
– Прочь! Или я убью тебя, а потом себя!
– Ах ты, наглая дрянь! – крикнула в ответ жена вали. – Как ты смеешь отказываться от чести сделаться его женой!
– По каким это законам, грубая женщина, – сказала Жасмина, – допускается иметь двух мужей; да и кто же пустит псов в логовище льва?
Таким образом, страсть юноши усилилась, любовное томление лишило его силы, и он снова потерял аппетит и слег в постель.
– Ах ты, наглая дрянь! – закричала мать его на Жасмину. – Из-за тебя мне приходится горевать о сыне? Ты будешь непременно наказана, а Аладин повешен.
– Я лучше умру, любя его, – отвечала Жасмина.
Услыхав это, жена вали встала и, сбросив с красавицы все ее наряды и украшения, одела ее в грубые шаровары и в рубашку из волосяной материи и послала как самую последнюю рабыню на кухню, сказав:
– В наказание ты будешь рубить дрова, чистить лук и растоплять кухонную печь.
– Я предпочту какое угодно наказание, – отвечала Жасмина, – несчастью быть с твоим сыном.
Но Господь вселил в сердца рабынь сострадание, и они исполняли за Жасмину все работы. Такова была судьба молодой женщины.
Аладина же взяли со всеми вещами, принадлежавшими халифу, и провели прямо в залу суда. Халиф, увидав вошедших, спросил:
– Где вы нашли вещи?
– В доме Аладина Абу-Шамата, – отвечали ему.
Халиф страшно рассердился и взял вещи, но не нашел между ними лампы.
– А где же лампа, Аладин? – сказал он.
– Я ничего не брал, ничего не видал и ничего не знаю, – отвечал Аладин.
– Изменник! – крикнул халиф. – Я приблизил тебя к себе, а ты оттолкнул меня, я доверился тебе, а ты изменил мне.
Халиф отдал приказ повесить его. Вследствие этого вали сошел с ним вниз, и глашатай кричал, идя перед ними: «Вот как награжден… достойно награжден человек, изменивший правоверному халифу». И народ сбегался к виселицам.
Между тем начальник гвардии Ахмед Эд-Денеф, усыновивший Аладина, сидел с гостями в саду. Они сидели, весело болтая, как вдруг к ним прибежал водоносец и, поцеловав руку Ахмеда Эд-Денефа, вскричал:
– О Ахмед Эд-Денеф, ты сидишь тут около ручья и веселишься, и не знаешь, что там делается!
– А что же случилось? – спросил Ахмед Эд-Денеф.
– Да знаешь ли ты, что твой Богом данный сын сведен на виселицу?