– Отец твой был изменником, – сказал халиф.
– Боже сохрани называть «верного» изменником, – возразил ему Азлан. – И в чем же он проявил свою измену?
– Он украл мое платье, – отвечал халиф, – и все вещи, которые там лежали.
– Нет, царь правоверных, – отвечал Азлан, – не называй отца моего изменником! Платье тебе было возвращено, но была ли с ним лампа?
– Нет, лампы мы не нашли, – отвечал халиф.
– Я видел эту лампу, – сказал Азлан, – в руках Ахмеда-Камакима и просил ее у него; но он не дал ее мне, сказав, что из-за этой лампы человек был лишен жизни. Он тут рассказал мне о болезни Габазлама-Базазаха, сына эмира Калида, и о его страсти к Жасмине, и о том, как он украл вещи во дворце и вместе с ними взял лампу. Отомсти, о царь правоверных, тому, кто убил моего отца.
– Схватите Ахмеда-Камакима! – приказал халиф.
Когда Ахмед-Камаким был приведеи к халифу, он приказал Ахмеду Эд-Денефу обыскать Камакима, и тот прежде всего вытащил у него из кармана золотую лампу.
– Подойди сюда, изменник! – крикнул ему халиф. – Откуда ты взял эту лампу?
– Я купил ее, – отвечал вор, но когда его начали бить, то он признался во всем.
Халиф приказал схватить его и вали, но так как вали не знал ничего об этих кознях, то просил Азлана заступиться за него, и Азлан упросил халифа не наказывать невинного человека.
– А где же мать этого юноши? – спросил царь правоверных и, получив ответ, приказал вернуть все ее вещи и водворить ее в доме Аладина, состояние которого передать сыну.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал вали.
– А ты, Азлан, требуй от меня, что хочешь, – сказал ему халиф.
– Я прошу тебя, о царь правоверных, – сказал Азлан, – соединить меня с моим отцом.
– Отец твой, – заплакав, сказал халиф, – был повешен и умер; но клянусь моими предками, что тому, кто принесет мне весть о том, что он жив, я дам все, что он потребует.
Тут подошел Ахмед Эд-Денеф и, поцеловав прах у ног халифа, сказал:
– Освободи меня от ответственности, о царь правоверных!
– Освобождаю тебя от ответственности, – отвечал халиф.
– Я могу сообщить тебе, что Аладин Абу-Шамат Берды жив и здоров. Я привел на лобное место подставного преступника, а Аладина переправили в Александрию, где открыл ему лавку с мелочным товаром.
– Я требую, чтобы ты привез его сюда, – сказал халиф.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он.
Халиф приказал дать ему десять тысяч червонцев, и он отправился в Александрию.
Что же касается до Аладина Абу-Шамата, то он продал все, что у него было в лавке, за исключением каких-то мелочей и кожаного мешка. Когда он стал вытряхивать мешок, то из него выпал шарик с ладонь величиною, приделанный к золотой цепочке. Шарик этот был пятигранный, с вырезанными на каждой стороне именами и талисманами. Он потер все пять сторон, но ни одна из них не ответила ему.
«Этот шарик, вероятно, из оникса», – подумал он и повесил его у себя в лавке. В это время по улице проходил какой-то богатый иностранец и, подняв глаза, увидал висевший шарик, вследствие чего сел рядом с Аладином, которому сказал:
– Что, это продажный шарик?
– Все, что у меня есть, я могу продать, – отвечал Аладин.
– Я дам тебе за него восемьдесят тысяч червонцев, – сказал иностранец.
– Господь над тобою, – отвечал ему Аладин.
– Ну, так я дам тебе сто тысяч, – продолжал иностранец.
– За сто тысяч я отдам, – сказал Аладин, – только не иначе, как на наличные деньги.
– Мне таких денег не принести, тем более что здесь, в Александрии, и воры, и разбойники: поэтому пойдем со мною на мое судно, и там я отдам тебе деньги и подарю тюк ангорской шерсти, тюк атласу, тюк бархату и тюк сукна.
Аладин запер лавку, предварительно вручив шарик, а ключи передал соседу, прося его поберечь их, пока он не сходит на судно за деньгами.
– Но если, – прибавил он, – я долго не вернусь и в мое отсутствие придет Ахмед Эд-Денеф, то отдай ему ключи и расскажи, куда я пошел.
Он отправился с иноземцем на судно и, войдя на палубу, сел на предложенный ему стул и просил принести ему деньги. Иностранец уплатил ему деньги и дал четыре обещанных тюка, после чего сказал:
– О, господина мой, не покушаешь ли и не выпьешь ли у нас чего-нибудь?
– Если у вас есть вода, то дайте напиться, – отвечал Аладин.
Иностранец приказал подать шербет, в который было прибавлено бенджа. Аладин, выпив, тотчас же упал. Его положили в каюту, и матросы, распустив паруса, вышли в море с попутным ветром. Капитан затем приказали принести его на палубу и дал понюхать противоядия.
– Где это я? – сказал Аладин, открыв глаза.
– Ты у меня на судне, – отвечал капитан.
– А ты кто такой и чем занимаешься?
– Я капитан и везу тебя к возлюбленной моего сердца.
Во время этого разговора на горизонте показался корабль с сорока мусульманами на нем. Капитан тотчас же напал на них, ограбил корабль и повел его за собою в город Геную. В городе капитан, выйдя на берег, прошел ко дворцу, в двери которого он постучался. К нему тотчас же вышла девушка с закрытым лицом.
– Привез ты мне, – спросила она, – шарик и хозяина его?
– Привез, – отвечал он
– Ну, так давай этот шарик.
Шарик был ей передан, после чего капитан вернулся на судно и выстрелом дал знать о своем благополучном прибытии, и царь, узнав о его появлении, пришел к нему поздороваться и спросил:
– Благополучно ли прокатился?
– Совершенно благополучно, – отвечал капитан, – и я захватил дорогое судно, на котором было сорок один челoвек мусульманских купцов.
– Приведи их в город, – сказал царь.
Капитан привели их всех и Аладина вместе с ними, закованных в кандалы. В зал совета были приведены все наместники, и царь спросил у первого из них:
– Откуда ты, мусульманин?
– Из Александрии, – отвечал он.
– Палач, казни его! – крикнул царь.
Палач поднял секиру и отсек ему голову. С остальными мусульманами повторилось то же самое. Аладин остался последним и, вздыхая, шептал:
– О, Господи, помилуй раба твоего Аладина.
– А ты из какой страны? – спросил царь Аладина.
– Из Александрии, – ответил они.
– Палач! – крикнул царь. – Отсеки ему голову.
Палач занеси секиру и хотел уже снести голову, как вдруг прибежала старуха, перед которой встал даже царь, и сказала:
– О, царь, я забыла сказать тебе, чтобы ты отдал одного или двух человек из привезенных на корабле на службу в церковь.
– Жаль, матушка, – отвечал царь, – что ты не пришла раньше. Бери одного оставшегося.
Аладин был передан старухе, которая свела его в церковь и надавала столько работы, что никакой в мере человек не мог ее исполнить. Когда Аладин сказал ей, что у него только две руки, то старуха вскричала:
– Ах, ты, глупый! глупый! Да кто же тебе велит работать. Возьми медный посох с крестом наверху и выходи на большую дорогу. Если встретишь вали или кого-нибудь другого, подойди к нему и скажи: «Я призываю тебя на служение церкви», и никто не посмеет отказаться и будет исполнять твою работу.
Аладин так и стал поступать и прожил много лет. Однажды в церкви к нему подошла старуха и приказала ему выйти и ночь провести или в харчевне, или у кого-нибудь из знакомых, так как Гозн-Мариама, царская дочь, хочет прийти в церковь.
Аладин пошел, как будто намереваясь исполнить этот приказ, а сам думал: «Хотелось бы мне знать, красивее ли царская дочь наших женщин или нет? Я не уйду ни за что, а посмотрю на нее».
Он спрятался в чуланчик, окно из которого выходило в церковь. Вскоре в церковь вошла дочь царя, и, взглянув на нее, он вздохнул несколько раз, так как она была удивительно хороша собой. С царской дочерью вошла тоже молодая женщина, которой она говорила:
– Ты развлекала меня разговором, о Зубейдех.
Аладин пристально посмотрел на другую молодую женщину и увидел, что это его жена, Зубейдех Эль-Удеех, которая, как ему казалось, умерла.
– Сыграй-ка мне что-нибудь на лютне, – сказала ей царская дочь.
– Я ничего не сыграю, – отвечала Зубейдех, – пока ты не исполнишь моего желания и твоего обещанья.
– Что я тебе обещала?
– Ты обещала доставить мне возможность соединиться с моим мужем, Аладином Абу-Шаматом, добродетельным и верным.
– О, Зубейдех, – отвечала ей царская дочь, – будь так добра и сыграй нам что-нибудь на лютне, в честь соединения твоего с мужем Аладином.
– А где же он? – спросила Зубейдех.
– Он в этом чуланчике слушает, что мы говорим, – отвечала царская дочь.
Зубейдех начала играть на лютне так, что Аладин не мог вытерпеть и, выбежав из чуланчика, бросился к своей жене и заключил ее в свои объятия.
Они обнялись и оба без чувств упали на пол. Султанша Гозн-Мариам спрыснула их розовой водой и привела в чувство.
– Наконец-то Господь соединил вас, – сказала она.
– Твоей милостью, госпожа наша, – отвечал ей Аладин. – Ведь ты скончалась, Зубейдех, – продолжал он, обращаясь к жене, – и мы похоронили тебя. Каким образом ты ожила и очутилась в этом дворце?
– О, господин мой, я вовсе не умирала, но один из шайтанов перенес меня сюда, а похоронили вы ведьму, принявшую мой образ и притворившуюся мертвой. Когда вы ее похоронили, она вышла и явилась сюда, чтобы служить царевне Гозн-Мариам. Я же, очнувшись, увидела, что я здесь около царевны, и спросила ее, зачем меня перенесли к ней, а она мне отвечала, что ей предопределено выйти замуж за моего мужа Аладина Абу-Шамата. «Согласишься ли ты, Зубейдех, – продолжала она, – иметь меня второй женой твоего мужа?» – «Слушаю и повинуюсь», – отвечала я, и затем спросила: где же муж? На это она сказала, что ему суждено, после различных странствий, приехать сюда, и он непременно придет. И вот в самом деле Господь-таки соединил нас.
– О господин мой, – сказала царевна, – согласен ли ты взять меня в жены и сделаться моим мужем?
– О госпожа моя, – отвечал ей Аладин, – как же я могу жениться на тебе, ведь я мусульманин, а ты христианка?