– Это такое дело, – сказал халиф, – что я не поверил бы ему, если бы не видал своими собственными глазами. Вот тебе, шейх, – прибавил он, обращаясь к лодочнику: – десять червонцев, подвези нас к ним; ведь они освещены, а мы в темноте, и потому ясно увидим их, а они нас не увидят.
Шейх взял деньги и, направив лодку по реке, подъехал к судну, но так, чтобы не быть замеченным, и плыл вслед за лже-халифом, пока все они не подошли к саду, окруженному высокой каменной стеной. Судно лже-халифа стало на якорь около людей, стоявших на берегу с оседланным мулом. Лже-халиф, выйдя на берег, сел на этого мула и поехал, окруженный своей свитой, хлопотавшей около него.
После этого и Гарун-Эр-Рашид тихо вышел на берег вместе с Джафаром и Месруром и, протискавшись сквозь толпу мамелюков, пошли перед ними. Но факельщики, увидав купцов, по-видимому, им вовсе незнакомых, остались этим очень недовольны и приказали привести незнакомцев к лже-халифу, который, увидав их, сказал:
– Как вы попали сюда и зачем пришли?
– Мы, государь, – отвечали они, – иностранные купцы, приехали только сегодня и, отправившись прогуляться, были схвачены твоими людьми и приведены сюда. Вот и все.
– Ничего дурного с вами не приключится, – отвечал им лже-халиф, – так как вы иностранцы, но будь вы из Багдада, я отрубил бы вам головы! – Затем, взглянув на своего визиря, он сказал ему:
– Возьми с собой этих людей, пусть они будут нашими гостями на сегодняшний вечер!..
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал визирь.
После этого лже-халиф поехал далее, и все двинулись за ним, пока не прибыли в большой, высокий дворец, так крепко выстроенный, какого не бывало и у султана. Дверь в нем была из индейскего дерева с украшениями из чистого золота; в эту дверь все прошли в большую приемную с возвышением и с фонтаном посередине. Возвышение было покрыто коврами, подушками, обитыми штофной материей, и маленькими подушечками и длинными матрацами. Оно было убрано так, что поражало своей роскошью, а над дверями красовалась следующая надпись:
Судьба одела красотою этот
Дворец. Да будет с ним благословенье
И мир, чудес и редкостей он полон
До степени такой, что затрудняет
Перо людей при описании их!
Лже-халиф пошел в приемную и сел на трон, отделанный золотом и устланный желтым шелковым ковром. Когда собутыльники заняли свои места и евнух стал позади трона, прислуга накрыла столы, и все принялись за еду. Затем блюда были сняты, руки вымыты, и слуги принесли вино. Бутылки и кубки были поставлены в ряд, и вино передавалось из рук в руки, пока не дошло до халифа Гарун-Эр-Рашида, который отказался от него, вследствие чего лже-халиф спросил у Джафара:
– Почему товарищ твой не пьет?
– О, государь, – отвечал визирь, – он давно уже не пьет вина.
– У нас есть и другие напитки, – сказал лже-халиф, – есть нечто, похожее на квас.
Он приказал подать питье, которое тотчас же и принесли, и лже-халиф, подойдя к Гарун-Эр-Рашиду и стоя перед ним, сказал:
Когда черед выпить дойдет до тебя, то пей этот напиток.
Они пили до того, что хмель ударил ими в голову.
– О, Джафар, – сказал Гаруи-Эр-Рашид своему визирю, – у нас нет такой посуды, как здесь. Как бы мне хотелось узнать историю этого молодого человека.
В то время как они потихоньку говорили друг с другом, молодой человек взглянул на них и, увидав, что визирь что-то шепчет халифу, сказал:
– Шептаться невежливо.
– Мы невежливости не хотим себе позволять, – отвечал визирь, – а товарищ мой говорил, что он объездил много стран и пировал со многими царями и великими полководцами, но таких пиров не видывал и такого веселого вечера, как сегодня, не проводил, за исключением только того, как говорят в Багдаде: от вина без музыки голова болит.
Услыхав эти слова, лже-халиф улыбнулся и рассмеялся. Он держал в руках палку, которой и хлопнул по круглой подушке; вслед за тем отворилась дверь, и из нее вышел сначала евнух с троном из слоновой кости и золота в руках; за ним вышла девица удивительной красоты и изящества. Евнух поставил трон, на который села девица, напоминающая красное солнышко на ясном небе. В руках у нее была лютня индейской работы, и, положив ее к себе на колени и наклонившись к ней, как кормящая мать к своему ребенку, она начала петь. Но сначала она просто сыграла двадцать четыре песни так хорошо, что поразила своих слушателей. Затем, заиграв снова первую песню, она пропела следующие стихи:
Язык любви в моем сокрытом сердце
С тобою говорит и сообщает,
Что я к тебе горю могучей страстью,
И доказательства того даю я
Моим терзаемым любовью сердцем,
Израненными веками моими
И постоянным током горьких слезь.
Любви не знала я до той поры,
Когда тебя всем сердцем полюбила:
Но властное постановленье
Бога решает поразить его созданье.
И когда лже-халиф услыхал эту песню, то он громко крикнул и разорвал на себе одежду; после чего перед ним тотчас же спустили занавеску, и приближенные принесли ему другое платье, более красивое, чем прежнее, и он надел его.
Все было по-прежнему, и когда кубок дошел до него, то он снова ударил палкой по круглой подушке, и вслед за тем отворилась дверь, и из нее евнух вынес золотой трон, а вслед за ним вышла девица еще более красивая, чем прежняя. Она села на трон, держа в руках такую лютню, которая могла смягчить сердца завистников, и пропела следующие стихи:
Могу я разве терпеливой быть,
С огнем любви в моем горячем сердце,
С ручьями слез, текущих из очей?
Клянусь Аллахом, никакой отрады
Нет в жизни, чтоб обрадовать меня.
И может ли быть счастлива душа,
Наполненная нестерпимой мукой?
Молодой человек, услыхав эти стихи, снова громко крикнул и разорвал на себе одежду, бывшую поверх рубашки; занавес опять спустили, и ему принесли другую одежду, которую он и надел.
Затем, заняв свое прежнее место, он по-прежнему вступил в оживленную беседу; и когда кубок дошел до него, он палкой ударил по круглой подушке, и евнух вошел в сопровождении девицы, более красивой, чем та, что выходила перед нею. Евнух принес с собою трон, на который девица села, с лютней в руках, и пропела следующие стихи:
О, прекрати разлуку, наконец,
И умертви твоей души жестокость,
Так как моя душа – существованьем
Твоим клянусь я в этом! – никогда
Не покидала мысли о тебе!
О, пожалей болезнь, печаль и мрачность
Влюбленного, который полон страсти,
Которая его поработила!
Его все тело страшно исхудало
От страстного желания свиданья,
И он согласья молит божества!
О, полная луна, которой место
В моей душе, возможно разве то,
Чтоб променял на смертную тебя я?
И снова, услыхав эту песню, молодой человек громко крикнул, разорвал на себе одежду, и опять его прикрыли опущенной занавеской и принесли ему другое платье.
После этого он занял прежнее место среди собутыльников, и кубок снова начал ходить кругом. Когда же он дошел до него, то он по-прежнему ударил по круглой подушке, после чего дверь отворилась, и из нее вышел сначала паж с троном, а за ним девица. Он поставил для нее трон, и она, опустившись на него и взяв лютню, настроила ее и пропела следующее:
Когда же прекратится, наконец,
Разъединенье, ненависть меж нами
И радости, которые минули,
Ко мне опять обратно возвратятся?
Вчера мы были вместе в нашем доме,
В блаженной близости, и нам казалось,
Что без голов завистники все наши.
Но обманула нас, разъединила
Судьбы враждебной воля наш союз
И сделала наш прежний дом пустыней.
О, не оставишь ли ты мне, судья,
Возлюбленного моего? Душа
Не хочет подчиниться приговору,
Сурово изреченному судьей!
Поэтому ты прекрати упреки
И предоставь мне жить с моею страстью!
Ведь ты мой никогда не позабудет
Мечтаний о возлюбленном моем.
Властитель переменчивый, неверный,
Не думай, что мое забудет сердце
Тебя, хоть ты чуждаешься меня.
Услыхав эту историю, лже-халиф снова громко крикнул, разорвал надетую на себе одежду и упал в обморок, после чего прислуга по-прежнему хотела прикрыть его, опустив занавес, но шнурки запутались, и Гарун-Эр-Рашид, взглянув на молодого человека, увидал на теле его знаки от палочных ударов. Внимательно вглядевшись и убедившись в справедливости своих предположений, он сказал визирю:
– О, Джафар, клянусь Аллахом, – он очень красивый молодой человек, но, должно быть, преступник.
– Откуда ты это узнал, царь правоверных? – спросил визирь.
– Да разве ты не заметил следы от палочных ударов у него на боках? – сказал халиф.
Прислуге удалось все-таки спустить занавеску, они принесли ему новую одежду, и когда он надел ее и пришел в себя, то сел по-прежнему со своими собутыльниками, но взглянув на халифа и Джафара и, увидав, что они говорят между собою, сказал им:
– О чем вы говорите?
– Надо тебе сказать, – отвечал Джафар, – что товарищ мой, купец, побывал во всех больших городах и странах света и водил знакомство с царями и другими высокопоставленными людьми; он говорит мне, что находит весьма странным сегодняшнее поведение нашего государя халифа и что ничего подобного он нигде не видал; он удивляется, что ты в один вечер разорвал столько одежд, стоящих по тысяче червонцев.
– Ну, что за важность! – отвечал лже-халиф. – И деньги мои собственные, и ткани тоже мои. Это лучший способ дарить приближенным одежду; ведь каждую разорванную одежду я даю кому-нибудь из своих собеседников, и с каждой разорванной одеждой я даю ему по пятьсот червонцев.
– Ты поступаешь отлично, государь, – сказал ему визирь и прочел следующее стихотворение: