– Иди на рынок и продай это за пятьдесят червонцев купцу, но смотри, не продавай какому-нибудь незнакомому прохожему, так как это послужит причиной нашей с тобой разлуки. У нас есть враги, зорко следящие за нами.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он.
Он пошел с вышивкой на рынок и продал ее купцу, после чего купил новый кусок шелковой материи и разноцветного шелка, золота и серебра, как в первый раз, и все, что им надо было для еды, и, возвратившись с покупками домой, он вручил ей остальные деньги.
И каждую неделю она вышивала по занавесу, а он продавал его за пятьдесят червонцев.
Так прожили они целый год. И по прошествии года он пошел по обыкновению на рынок продавать занавес, и отдал ее маклеру; но тут с ним встретился христианин, предложивший ему за него шестьдесят червонцев. Он не согласился продать его ему, но христианин продолжал поднимать цену, пока не дошел до ста червонцев, и маклеру надавал еще сверх того десять червонцев. Маклер вернулся к Али-Шеру и, сообщив ему, какую дают за занавес цену, стал уговаривать продать вышивку христианину, говоря:
– Полно, господин мой, не бойся ты христианина, ничего дурного он тебе не сделает.
Все бывшие тут купцы тоже стали уговаривать его.
Он продал вышивку христианину, хотя сердце у него замирало от тревоги, и, получив деньги, он пошел домой. Но христианин, как он заметил, шел за ним.
– Христианин, – сказал он, – зачем ты идешь за мною?
– О, господин мой, – отвечали христианин, – я иду по делу в конец этой улицы: сохрани тебя Господь от таких дел.
Али-Шер пришел домой, но и христнин пришел вместе с ним.
– Ах ты, проклятый, – сказал он ему. – Зачем ты преследуешь меня?
– О господин мой, – отвечал христианин, – дай ты мне глоток воды, так как меня томит жажда, и да наградит тебя за это Аллах.
Али-Шер подумал, что христианин этот – такой же гражданин, как и он, и просит всего лишь глоток воды; поэтому отказывать ему в этом нельзя.
Он вошел в дом, взял кружку с водой, а его рабыня Зумуруда, увидав его, сказала:
– Что, мой возлюбленный, продал ты занавеску?
– Продал, – отвечал он.
– Продал купцу или прохожему? – продолжала она. – У меня сердце предчувствует разлуку.
– Я продал купцу, – отвечал он.
– Говори правду, – сказала она, – для того чтобы я могла принять меры. И зачем ты берешь кружку с водой?
– Чтобы дать напиться маклеру, – отвечал он.
– Сила и власть в руках Аллаха Всемогущего, – вскричала она и продекламировала следующие стихи:
О ты, который, пожелав разлуки,
Так опрометчиво мог поступить,
Не дозволяй возлюбленной твоей
Объятиям обманывать тебя, и
Поступок твой был крайне опрометчив,
И окончанием нашего союза
Являются разлука и разрыв.
Он ушел с кружкой и нашел христианина в сенях.
– Так ты вошел-таки в дом, собака? Как смел ты войти без моего позволенья?
– О господин мой, – отвечал христианин, – велика ли разница между дверью и сенями; а отсюда я двинусь только к выходу. Благодарю тебя за твою доброту и снисходительность.
Он взял кружку с водой и напился, после чего передал кружку Али-Шеру, который выжидал, когда он встанет и уйдет; но христианин не вставал.
– Что же ты не встаешь и не уходишь? – сказал ему Али-Шер.
– О господин мой, – отвечал христианин, – не будь таким человеком, который делает одолжение и потом начинает упрекать им, или таким, о котором говорит поэт:
Они отправились туда отсюда,
Где, если б ты у тех дверей стоял,
То на твое прошение поддержку
Тебе там оказали б благородно.
И если бы стоял ты после них
У двери, то с упреком бы они
Тебе глоток воды холодной дали.
– О господин мой, – прибавил он, – я напился, но теперь я попросил бы тебя дать мне поесть чего-нибудь, что найдется у тебя в доме; чего бы ни было: кусочек хлеба, сухаря или луковицу.
– Вставай без возражений, – крикнул Али-Шер. – У меня в доме ничего нет.
– О господин мой, – продолжал христианин, – если у тебя нет ничего в доме, так вот возьми эту сотню червонцев и принеси чего-нибудь поесть с рынка, хотя бы только хлеба, для того чтобы мы могли разделить с тобой хлеб-соль.
«Поистине, этот христианин совсем сумасшедший, – подумал Али-Шер. – Но я возьму от него сто червонцев и принесу ему чего-нибудь на две серебряные монеты и посмеюсь над ним».
– О господин мой, – сказал христианин, – я желаю только чем-нибудь утолить голод, хотя бы куском хлеба и луковицей, лучшая еда та, что утоляет голод, а не роскошные яства, и как справедливо говорит поэт:
И хлеба черствого кусок прогонит мой голод.
Почему тогда мои и горе, и смущенье велики?
Вполне смерть справедливо поступает
С халифом и с последним бедняком.
– Подожди, – сказал ему Али-Шер, – пока я запру свои комнаты и принесу чего-нибудь с рынка.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал христианин.
Али-Шер пошел и запер висячим замком комнаты и, взяв с собой ключ, пошел на рынок и купил сыру, меду, бананов и хлеба и принес купленное к христианину. Христианин, увидав его, сказал:
– О господин мой, ты купил столько, что тут достанет на десять человек, а я один. Может быть, ты покушаешь со мной?
– Ешь один, – отвечал Али-Шер, – потому что я сыт.
– О господин мой, – продолжал христианин, – мудрецы говорят: если хозяин не ест со своим гостем, то он человек неблагородный.
Али-Шер, услыхав эти слова, сел и стал есть с христианином, и только что хотел закончить, как христианин взял банан, очистил его, разрезал пополам и в одну из половинок засунул кусочек бенджа, смешанного с шумом, часть которого могла свалить слона. Затем он обмакнул эту половину в мед и сказал Али-Шеру:
– О господин мой, ради веры твоей, прошу тебя съесть этой еды.
Али-Шер посовестился не исполнить такой просьбы и, взяв банан, съел его, и лишь только бендж проник ему в желудок, как он упал лицом вниз и заснул крепким сном.
Христианин, увидав это, как жадный волк вскочил на ноги, взял ключ от комнаты и, оставив Али-Шера на полу, бегом бросился к своему брату и рассказал ему все, что случилось. Сделал же он это вот зачем. Брат этого христианина и был тот дрянной старик, который желал купить Зумуруду за тысячу червонцев и которого она отвергла и осмеяла в стихах. В душе он был неверный, а открыто выдавал себя за мусульманина; звали его Рашид-Эд-Дином. Когда Зумуруда отказалась идти к нему и осмеяла его в стихах, он пожаловался на нее своему брату-христианину, а брат его хитростью постарался похитить ее от Али-Шера.
– Не горюй, – сказал брату христианин, по имени Барзум, – я устрою так, что, не заплатив ничего, доставлю тебе эту рабыню.
Барзум был хитрый и ловкий злодей, он следил за Али-Шером, пока ему не удалось войти к нему в дом. Взяв ключи, он прибежал к брату и рассказал ему обо всем.
Рашид-Эд-Дин тотчас же сел на мула, взял с собою прислугу и отправился с братом к Али-Шеру, захватив с собой кошелек с тысячью червонцами, для того чтобы при встрече с вали он мог умилостивить его. Он открыл комнатку, и прислуга его, бросившись на Зумуруду, силой потащила ее, грозя убить, если она вздумает кричать. Дом же они оставили в таком виде, в каком нашли, не взяв из него решительно ничего, и Али-Шера оставили лежащим в сенях. Дверь в комнаты они заперли, и ключ положили подле него. Христианский же Рашид-Эд-Дин взял рабыню к себе в беседку и поместил ее со своими рабынями и наложницами.
– Ах ты, несчастная негодница, – сказал он ей, – я тот шейх, которого ты не желала иметь господином и которого ты осмеяла. Теперь ты мне досталась даром.
– Господь тебя накажет за это, – заливаясь слезами, сказала она, – что ты, противный старикашка, разлучил меня с моим милым.
– Ах ты, негодная дрянь, – вскричал он. – Так оказывается, что ты еще и влюблена, и вот ты увидишь, что я с тобой сделаю. Клянусь, что если ты не исполнишь моего приказания и не примешь мою веру, то я замучаю тебя.
– Если ты разрежешь меня на части, – возразила она, – то я все-таки не отрекусь от ислама, и, может быть, Аллах (да святится имя Его) пошлет мне избавление. Он может сделать все, что захочет, и мудрецы справедливо говорят: лучше иметь язву на теле, чем в вере.
Шейх крикнул евнухов и рабынь и приказал им бросить ее на землю, что они и сделали. Он же начал наносить ей жестокие удары; она кричала и звала на помощь, но никто на помощь к ней не приходил. Наконец, она перестала кричать и только повторяла: «Господь Всемогущий, Господь Милостивый». Наконец, голос у нее замер, и слова стали непонятными. Когда же шейх натешился побоями, то сказал евнухам:
– Тащите ее за ноги, бросьте в кухню и ничего не давайте ей есть.
Несчастная женщина провела ночь в ужасном положении, а на следующее утро он приказал ее опять привести к себе и снова начал бить. Натешившись вдоволь, он опять приказал евнухам вытащить ее, что они и сделали. Когда же боль от побоев немного утихла, она проговорила:
– Нет Бога, кроме Аллаха, а Магомет – пророк Его. Господь – мой заступник и не оставит меня без защиты.
После этого она стала молиться Магомету и таким образом проводила время.
Али-Шер между тем проспал до следующего дня, когда действие зелья кончилось, и, открыв глаза, крикнул: «Зумурудай» – но никакого ответа не получил. Войдя в комнату, он увидал беспорядок и нашел ее пустой, вследствие чего сразу понял, что все это сделал с ним христианин. Он застонал, заплакал, стал причитать и раскаиваться, когда раскаяние ни к чему не могло уже привести. Взяв с собой два камня, он пошел по городу, и, ударяя ими себя в грудь, он кричали: «Зумурудай, Зумурудай». Ребятишки бежали за ними и говорили: «Сумасшедший! Сумасшедший». Все, знавшие его, плакали от жалости к нему и говорили: «Что такое могло с ними случиться?» Так он бродил до самого вечера, затем уснул в каком-то переулке и проспал до утра. А на следующий день т