Войдя на площадь, он сел за стол и протянул руку к еде. Обедающим стало жаль его, и они сказали ему:
– Молодой человек, не ешь этого кушанья, так как оно приносит несчастье.
– Позвольте мне поесть его, – отвечал он, – и пусть со мной делают что угодно, может быть, меня избавят от тяжелой моей жизни.
Он съел первую горсть, и Зумуруда хотела приказать привести его к себе, но ей пришло в голову, что он может быть голоден, и она решила дать ему время поесть. Он продолжал есть, а народ с любопытством смотрел, что из этого выйдет. Когда Али-Шер совершенно насытился, Зумуруда сказала своим евнухам:
– Пойдите к этому молодому человеку, что ел рис, и вежливо скажите ему, чтобы он пришел к царю ответить на некоторые вопросы.
– Слушаем и повинуемся, – отвечали они и, подойдя к молодому человеку, просили его не бояться и подойти к их царю.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он и пошел с евнухами; а народ между тем говорил друга другу:
– Сила и власть в руках Аллаха. Что-то царь сделает с этим человеком?
– Ничего дурного он с ним не сделает, – говорили другие, – ведь он дал ему наесться досыта.
Али-Шер, подойдя к Зумуруде, поклонился ей и поцеловал прах у ног ее, а она ответила ему на его поклон и почетно приняла его.
– Как тебя зовут? – спросила она. – Чем ты занимаешься и зачем пришел к нам в город?
– Зовут меня, о царь, Али-Шером, – отвечал он, – я купеческий сын из Курсана; пришел сюда, отыскивая свою рабыню, которая была для меня дороже слуха и зрения и вместе с которой я потерял свою душу. Вот и вся моя история.
Он заплакал так, что лишился чувств, вследствие чего она приказала спрыснуть его розовой водой, отчего он пришел в себя.
– Принесите мне таблицы и медное перо, – сказала царица.
Когда и то, и другое было ей принесено, она взяла перо, сделала вычисление, задумалась немного и затем сказала:
– Ты говоришь правду. Господь скоро соединит тебя с нею и поэтому успокойся.
Она приказала царедворцам свести его в баню, одеть в парадную царскую одежду, посадить на лучшую царскую лошадь и к вечеру привести во дворец.
– Слушаем и повинуемся, – отвечали они и увели его от нее, а народ говорил:
– Почему это царь так любезно обошелся с этим молодым человеком?
– Ведь говорил я вам, – заметил кто-то, – что он ничего дурного с ним не сделает, так как этот молодой человек очень приятной наружности и царь не помешал ему есть.
Все высказывали разные замечания и потом разошлись.
Зумуруда едва верила, что вечер приближается и она останется с глазу на глаз со своим возлюбленным. И лишь только стемнело, она ушла в свои покои и послала за своим господином Али-Шером. Войдя в комнату, он поцеловал прах у ног ее и помолился за нее, а она в это время замышляла пошутить над ним и сказала ему:
– Ходил ли ты в баню, Али-Шер?
– Ходил, государь, – отвечал он.
Встань, поешь мяса и дичи и выпей этого сладкого шербета и вина, так как ты устал, и после этого приди ко мне.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он и пошел исполнять ее приказание.
– Ну, иди ко мне, – сказала она, когда он кончил есть и пить, – и потри мне ноги.
Он начал тереть ей ноги, находя, что они глаже любой шелковой материи. И после различных с ее стороны шуточек она, наконец, сказала:
– О господин мой, как это случилось, что ты не узнаешь меня?
– Да кто же ты такой, о царь? – спросил он.
– Да ведь я – твоя рабыня Зумуруда, – отвечала она.
Узнав ее, он поцеловал ее, обнял и бросился на нее, как лев на овцу.
На следующее утро Зумуруда собрала все свои войска и всех царедворцев и сказала им:
– Я желаю отправиться в родной город этого молодого человека. Выберите себе наместника, и пусть он правит вами до моего возвращения.
– Слушаем и повинуемся, – отвечали все.
Она пошла приготовиться к поездке и, взяв с собой продовольствия и денег, и вещей, и редкостей, и верблюдов, и мулов, выехала из города; и они ехали, не останавливаясь, до родного города Али-Шера, где он поселился в своем прежнем доме и делал подарки и подавал милостыню. Бог благословил их детьми, и они жили очень счастливо, пока их не посетила разлучница с радостями жизни. Слава Всевышнему, и да прославится Господь во всех своих деяниях.
Глава семнадцатая
Начинается с половины четыреста пятой ночи и кончается в половине четыреста сорок пятой
История Ибн-Мансура, девицы Будуры и Юбера, сына Омера-Эш-Шейбани
Говорят, что царь правоверных, Гарун-Эр-Рашид, никак однажды ночью не мог заснуть и мучительно вертелся с боку на бок. Утомившись от бессонницы, он позвал к себе Месрура и сказал ему:
– О Месрур, выдумай что-нибудь, чтобы развлечь меня!
– Не хочешь ли, государь, – отвечал ему Месрур, – выйти в дворцовый сад и полюбоваться на цветы и на звезды, как они красиво разбросаны по небу и как луна отражается в воде?
– Нет, душа моя не лежит к этому, Месрур.
– У тебя, государь, имеется триста наложниц во дворце, и у каждой есть отдельное помещение. Прикажи всем им удалиться по своим комнатам и, не предупредив их, подойди посмотреть, как они живут.
– Нет, Месрур, – отвечал халиф, – дворец принадлежит мне, и наложницы тоже, но душа моя не лежит к такому развлечению.
– Ну, так прикажи, государь, явиться к тебе ученым и поэтам и начать ученый прекратив, декламировать стихи и рассказывать тебе различные истории.
– Душа моя не лежит к этому, – отвечал халиф.
– О государь, – продолжал Месрур, – прикажи пажам, собутыльникам и царедворцам явиться к тебе и развлечь тебя разговорами.
– Нет, Месрур, – отвечал халиф, – ничего и этого не хочу.
– В таком случае, – сказал Месрур, – сруби мне голову; может быть, после этого ты перестанешь скучать.
Эр-Рашид засмеялся и сказал ему:
– Пойди, посмотри, Месрур, нет ли за дверью кого-нибудь из придворных.
Месрур вышел и, тотчас же вернувшись, сказал:
– За дверью, государь, стоит Али, сын Мансура Смелого из Дамаска.
– Приведи его ко мне, – сказал халиф.
Месрур вышел и привел Ибн-Маисура, сказавшего:
– Мир тебе, царь правоверных!
Халиф ответил на его поклон и сказал ему:
– О Ибн-Мансур, расскажи мне что-нибудь.
– Прикажешь ли мне, царь правоверных, рассказать тебе что-либо, что я видел сам, или что слышал от других?
– Если ты видел что-нибудь необыкновенное, – отвечал царь правоверных, – то расскажи мне, так как слышат от других что-нибудь – далеко не то, что видеть самому.
– Ну, так слушай меня внимательно, о царь правоверных, – сказал Ибн-Мансур.
– Слушаю всем слухом, гляжу всеми глазами и внимаю всем пониманием, – отвечал Эр-Рашид.
Ибн-Мансур начал так:
– О царь правоверных, надо тебе сказать, что я ежегодно получаю пенсию от Магомета, сына Сулеймана Эль-Гашими, султана Эль-Башраха. Однажды я поехал к нему, как обыкновенно, в определенный срок, но нашел его собирающимся на охоту. Я поклонился ему, и он, ответив мне на поклон, сказал:
– О Ибн-Мансур, садись на коня и едем с нами на охоту.
– Государь, – отвечал я, – я плохой всадник, и потому оставь меня лучше дома и прикажи лучше своим царедворцам накормить и напоить меня.
Он отдал приказание, а сам уехал на охоту. Меня приняли очень хорошо и отлично угостили.
«Как это странно, – думал я, – что я так часто приезжал из Багдада в Эль-Башрах и вовсе не знаю города, а гулял только по дворцовым садам? Такого удобного случая осмотреть город, пожалуй, и не встретится еще. И поэтому я сейчас же встану и пойду погулять после такого сытного угощения».
Я надел свое лучшее платье и пошел в город. Как тебе известно, царь правоверных, в городе семьдесят улиц невообразимой длины. Я заблудился в переулочках, и мне ужасно захотелось пить. Продолжая подвигаться вперед, я увидал большую дверь с двумя медными кольцами и с занавеской из красного штофа. По обе стороны двери стояли скамьи, и над ними решетки, покрытые виноградником, украшавшим всю дверь. Я остановился посмотреть на дом, и в то время как я стоял, я услыхал печальный, заунывный голос, грустно напевавший следующие стихи:
Болезней и мучений местом жизни
Мое теперь еще все служит тело.
Тому причиной молодая лань,
Которой дом и родина далеко.
О вы, пустыни два зефира, вы
В душе моей тревогу возбудили!
Клянусь Аллахом, господин ваш в сердце
Жилища моего да возвратится
И упрекает его: упрек, быть может,
Изменит поведение его.
За этим куплетом было еще пять куплетов, а я стоял и думал: «Если певица эта хороша собою, то красота, значит, идет рука об руку с чудным голосом».
Я подошел к двери и начал потихоньку приподнимать занавеску, и увидал девушку, прелестную, как луна в четырнадцатую ночь, с крутыми бровями, с тонкими алыми губками, ротиком, как печать Сулеймана, и с зубами, которые красотой своей могли бы свести с ума писателя и поэта. В ней соединялись все прелести, и она могла смутить и мужчин, и женщин. Я не мог наглядеться на нее и готов был сказать вместе с поэтом:
Когда приблизится, то убивает
Она, когда спиною повернется,
Она в себя влюбляет всех людей!
Она ведь полная луна и солнце!
Но гнета нет и отвращенья тоже
В ее природе! Открывает рай
Она при появлении своем,
И полная луна сияет ярко
Над завитками шеи у нее.
В то время как я смотрел, приподняв занавес, она взглянула и увидала, что я стою в дверях; вследствие чего она сказала своей рабыне:
– Посмотри, кто там у дверей.
Рабыня встала и, подойдя ко мне, сказала:
– О шейх, какой ты нескромный! Можно ли позволять себе такую дерзость!
– О госпожа моя, – отвечал я, – право, я не вижу дерзости в своем поступке.
– Неужели не дерзко, – вмешалась сама хозяйка, – заходить в дом, тебе не принадлежащий, и заглядывать в чужой гарем?