– О госпожа моя, – отвечал я, – у меня есть на то уважительная причина.
– А что это за причина? – спросила она.
– Я чужеземец, – отвечали я, – и захотел пить. Я почти умираю от жажды.
– Эту причину мы принимаем, – отвечала она и, позвав одну из своих рабынь, сказала – дай ему напиться из золотого кувшина.
Рабыня принесла кувшин, отделанный бриллиантами и жемчугом, наполненный водой с сильными мускусным запахом и прикрытый зеленой шелковой салфеткой. Я начал пить и пил долго, все время засматриваясь на девицу. Напившись, я отдал кувшин рабыне, но не трогался с места.
– Шейх, – сказала, наконец, хозяйка, – иди своей дорогой.
– О госпожа моя, – отвечал я, – я слишком встревожен.
– Чем? – спросила она.
– Превратностями судьбы, – отвечал я.
– Я согласна с тобой, – отвечала она: – судьбу не разгадаешь. Но почему заговорил ты о судьбе?
– Потому что я вспомнил хозяина этого дома, – отвечал я. – Когда-то он был моим большим приятелем.
– А как его звали? – спросила она.
– Магометом, сыном Али-ювелира; он был человек очень богатый. Остались ли после него дети?
– Да, – отвечала она, – у него осталась дочь по имени Будура; она получила в наследство все его богатства.
– Должно быть, ты его дочь? – спросил я.
– Да, – отвечала она и засмеялась. – Ну, шейх, – продолжала она, – ты заговорился слишком долго, и потому уходи.
– Приходится уходить, – отвечал я. – Но я вижу, что у тебя есть какое-то горе на душе; расскажи мне. Я, может быть, сумею помочь тебе.
– О шейх, – сказала она, – если ты принадлежишь к числу людей, умеющих хранить тайны, то я сообщу тебе нашу тайну. Скажи мне, кто ты такой, для того чтобы я могла знать, достоин ли ты выслушать тайну, так как поэт говорит:
Никто не скроет тайны, лишь одно
Достойное доверия лицо.
Но в лучших представителях земли
Она всегда сокрытой остается.
Я тайну сохранил свою, как дом
С задвижкой, так как ключ дверной
потерян
И на дверях наложена печать.
– О госпожа моя, – сказал я ей на это, – если тебе угодно знать, кто я такой, то знай, что я Али, сын Мансура Смелого из Дамаска, собутыльника царя правоверных Га- рун-Эр-Рашида.
Услыхав мое имя, она сошла со своего стула и, поклонившись мне, сказала:
– Милости просим, о Ибн-Мансур. Теперь я расскажу тебе про себя, сообщу тебе свою тайну. Я несчастная влюбленная.
– О госпожа моя, – сказал я, – ты привлекательна и ничего дурного любить не можешь. Кого же ты любишь?
– Я люблю, – отвечала она, – Юбера, сына Омера-Эш-Шейбани, эмира Бени-Шейбана.
И она описала мне молодого человека, такого красивого, подобного которому не было в Эль-Башрахе.
– О госпожа моя, – сказал я ей, – виделись ли вы с ним или только переписывались?
– Виделись, – отвечала она, – но любили друг друга только на словах, так как он не исполнил предложенного мною условия.
– И что была за причина вашего разрыва? – спросил я.
– Вот какая была причина, – отвечала она. – Однажды я сидела, а рабыня моя причесывала мне волосы; причесав, она заплела их в косы, уложила и пришла в такой от меня восторг, что поцеловала меня в щеку; как раз в эту минуту он вошел в комнату и, увидав, что рабыня целует меня в щеку, тотчас повернулся в негодовании, с тем чтобы разойтись со мною, и сказал следующие стихи:
Когда другой имеет часть в предмете
Моей любви, то покидаю я
Мою возлюбленную и живу
Наедине с собою. Потеряла
Возлюбленная цену для меня,
Когда у ней желания явились,
Которых я одобрить не могу.
И со времени его разрыва со мной до настоящей минуты мы не получали от него ни письма, ни ответа.
– И что же ты желаешь? – спросил я.
– Я желаю через тебя послать ему письмо, – отвечала она, – и если ты принесешь мне от него ответ, то получишь пятьсот червонцев, а если ответа не принесешь, то получишь за свои труды награду в сто червонцев.
– Поступай, как считаешь нужным, – отвечал я.
– Слушаю и повинуюсь, – сказала она, и затем, позвав одну из своих рабынь, она приказала ей принести чернильницу и перо, и когда и то, и другое было принесено, она написала следующие стихи:
О мой возлюбленный, зачем все это
Разъединение и ненависть твоя?
Когда же мне даровано тобою
Прощение и снисхожденье будет?
Зачем меня одну теперь оставил
Ты с отвращением? И твое лицо —
Не то лицо, которое я знала.
Клеветники обманно исказили
Мои слова, и ты поверил сразу
Их клевете, и стали все они
Усиливать до крайнего предела
Свой ложный и придуманный рассказ.
Но если ты поверил сказке их,
То когда убедит тебя Всесильный
Вперед не продолжать так поступать,
Но, впрочем, ты про это лучше знаешь.
Тебя твоей я жизнью заклинаю,
О слышанном тобою известить
Меня, ввиду того, что знаешь ты
Все то, что говорилось про меня,
И этим ты поступишь справедливо,
И если же действительно, сказала
Я про тебя подобные слова,
Которые собою представляют
Вполне дозволенное объяснение
И изменение жизни всей моей,
То можешь сделать ты предположенье,
Что те слова мне Богом внушены:
Ведь Пятикнижие исказил народ.
А сколько ложных слухов разглашалось
Про лица те, что жили раньше нас?
И даже была безвинно оклеветана
В присутствии Иакова Юсуф.
И для меня, и для клеветников,
И для тебя, для всех нас совокупно
Когда-нибудь настанет грозный день,
День Страшного суда и наказанья.
Она запечатала письмо и подала его мне; а я, взяв его, пошел в дом Юбера, сына Омера-Эш-Шейбани. Он был тоже на охоте, и в ожидании его я сел у входа. Вскоре он появился верхом на лошади, и при виде его, о царь правоверных, я был ошеломлен его красотой. Увидав меня у дверей дома, он соскочил с лошади и, подойдя ко мне, обнял и поклонился, и мне показалось, что я держу в своих обхятиях весь мир со всем его твореньем!.. После этого он свел меня в дом, и посадил на свое ложе, и приказал принести стол. Прислуга принесла стол из курасанского дерева, с золотыми ножками, уставленный всевозможными мясными блюдами, вареными и жареными.
– Протяни руку, – сказал мне Юбер, сын Омера, – и покушай нашего приготовленья.
– Клянусь Аллахом, – отвечал я, – я не прикоснусь к твоей еде до тех пор, пока ты не исполнишь моего желания.
– А какое твое желание? – спросил он.
Я подал ему письмо, и когда он прочел и понял его содержание, то разорвал его в клочья и бросил на пол, сказав:
– О Ибн-Мансур, какое бы желание ты ни имел, мы исполнили бы его, кроме желания, касающегося той, кто писал это письмо, так как этой особе я отвечать не намерен.
Я с негодованием вскочил, но он схватил меня за платье и проговорил:
– О Ибн-Мансур, я скажу тебе все, что она тебе говорила, хотя меня там и не было.
– Ну, что же она говорила мне? – спросил я.
Развез писавшая эти строки не сказала тебе, что если ты принесешь ей ответ, то получишь пятьсот червонцев, а если ответа не принесешь, то получишь сто червонцев за труды?
– Сказала, – отвечал я.
– Ну, садись со мной, – продолжал он, – ешь, пей и веселись, и получи пятьсот червонцев.
Я сел с ним ел, пил, веселился и занимал его приятными разговорами, и затем сказал:
– О господин мой, отчего нет у тебя в доме музыки?
– Это правда, что мы пили без музыки. Шеджерет-Эде-Дур! – крикнул он рабыню.
На этот зов ему отвечал из внутренних комнат женский голос, и молодая рабыня вышла, держа в руках индийскую лютню в шелковом чехле. Она села и, положив себе на колени лютню, сыграла двадцать одну песню и затем, начав снова с первой, прочла следующие стихи:
Кто сладостей и горестей любви
Еще не испытал, тот никогда
Возлюбленной присутствия и даже
Отсутствия не различает вовсе.
И тот, который уклонился прочь
С прямой стези любви, не различает
Ни сладости, ни жесткости пути!
И не переставал вести борьбу
С приверженцами страсти и любви,
Пока не испытал ее всю сладость
И горечь. Чашу горечи я пил
До той поры, когда я унижения
Не испытал раба и человека
Свободного в одно и то же время.
И сколько я ночей блаженных жил
С возлюбленной моей за пированьем
И пил напиток сладкий с уст ее.
Как коротки казались нам те ночи!
Их сумерки сменял рассвет мгновенно!
Судьба дала обет разъединить нас
И вот теперь исполнила обет!
Решение судьбы несокрушимо!
Кто может оказать сопротивление
Желанию Творца земли и неба?
Не успела рабыня кончить этой песни, как хозяин громко воскликнул и упал в обморок, на что рабыня вскричала:
– Ну, не накажи тебя Господь, о шейх! Мы давно уже пьем без музыки, боясь за нашего хозяина, так как ему всегда делается дурно. Отправляйся в отведенную тебе комнату и спи там.
Я пошел в отведенную мне комнату и проспал там до утра, когда ко мне явился мальчик с пятистами червонцев в кошельке.
– Вот деньги, обещанные тебе хозяином, – сказал он, – но только не возвращайся к девице, пославшей тебя, и забудь это дело, как будто ты о нем ничего не слыхал и мы ничего не слыхали.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.
Я взял кошелек и ушел, но дорогою рассуждал так: «Ведь девушка ждет меня со вчерашнего дня. Клянусь Аллахом, мне следует вернуться к ней и передать ей о нашем разговоре. Если же я не вернусь к ней, то она будет презирать всех моих соотечественников».
Поразмыслив таким образом, я пошел к ней и застал ее дожидающейся меня в дверях.
– О Ибн-Мансур! – вскричала она, увидав меня, – ты ничего не сделал для меня!