– Кто тебе сказал?
– О Ибн-Мансур, – продолжала она, – я знаю гораздо больше. Я знаю, что когда ты подал ему письмо, то он разорвал его на мелкие клочки и бросил их, сказав тебе: «О, Ибн-Мансур, какое бы желание ты ни имел, мы исполнили бы его, кроме желания, касающегося той, кто писал это письмо, так как этой ocoбе я отвечать не намерен». Ты вскочил со своего места, но он удержал тебя за полу платья и сказал тебе: «О, Ибн-Мансур, садись со мною, так как на сегодня ты мой гость, ешь, пей и веселись, и получи пятьсот червонцев». Ты сел с ним за стол, ел, пил и веселился, и весь вечер занимал его разговорами, а рабыня пришла и спела такую-то песню, после чего он упал без чувств.
После этого, о царь правоверных, я спросил ее: «Разве ты была с нами?»
– О Ибн-Мансур, – отвечала она, – неужели тебе незнакомы слова поэта:
Да, все сердца влюбленных обладают
Всегда такими зоркими глазами,
Что видят совершенно ясно то,
Чего простые зрители не видят.
– Но, Ибн-Мансур, – продолжала она, – ночь и день не сменяется без того, чтобы не принести какой-нибудь перемены. О Господь, которому я молюсь! – прибавила она, подняв глаза к небу. – Как Ты вселил в меня любовь к Юберу, сыну Омера, так всели в него любовь ко мне и перенеси чувство из моего сердца в его сердце!
После этого она дала мне сто червонцев за труды; я, взяв их, пошел к султану Эль-Башраха, вернувшемуся уже с охоты и, получив от него пенсию, возвратился в Багдад.
На следующий год я снова отправился за получением пенсии в Эль-Башрах, и султан уплатил ее мне. Собравшись уж в обратный путь, я вспомнил о девице Будур и подумал, что мне следовало бы сходить к ней и узнать, что было между нею и ее возлюбленным. Подойдя к дому, я увидал, что перед ним все чисто выметено и прибрано, всюду стоит прислуга. Я подумал, что девушка, вероятно, умерла от безнадежной любви и кто-нибудь из эмиров поселился у нее в доме. Вследствие этого я, не входя в дом, отправился к Юберу, сыну Омера-Эш-Шейбани, и нашел скамьи перед его домом разрушенными, и у дверей не встретил никого из прислуги. Вероятно, он умер, подумал я, и, остановившись у дверей дома, я заплакал и в следующих стихах высказал свое горе:
О, господин и повелитель мой,
Который прочь уехал от меня,
Вернись ко мне обратно, чтобы снова
Возобновились праздники мои,
И стою я в горе пред твоим жилищем,
Оплакивая горькими слезами
Твою мне недоступную теперь обитель,
Мучительной мои глаза больные
Теперь страдают судорожной дрожью.
У дома, где приют останков скорбных,
С глубокой грустью спрашиваю я:
«Где милостей и всех блогодушие.
Могу я раздавателя найти?» —
«Иди твоей дорогой, – отвечал он, —
Ведь все друзья покинули его,
И здесь внизу лишь похоронен прах!»
Да не лишит нас созерцанья
Всех их заслуг в полном протяжении,
И да не будет скрыта никогда
Та добродетель, что их украшает!
В то время как я обращался к дому в этих стихах, о царь правоверных, ко мне вышел черный раб и сказал:
– Замолчи, шейх! Зачем ты обращаешься к этому дому с такими стихами?
– Это было жилище моего закадычного друга.
– Кого? – спросил он, – Юбера, сына Омера-Эш-Шейбани.
– Да что же с ним могло случиться? – продолжал он. – Слава Богу, он еще пользуется своим состоянием и богатством, но только Господь наказал его любовью к девице Будур, и он так страдает от этой любви, что походит на опрокинутый большой утес. Когда ему хочется есть, то он не спрашивает у прислуги есть, а когда его томит жажда, то он не просит пить.
– Спроси у него для меня позволения войти к нему.
– Что же, господин мой, – отвечал раб, – спрашивать позволения у человека, который ничего не понимает?
– Все равно, – сказал я, – мне надо повидаться с ним.
Раб вошел в дом и затем вернулся за мною. Я вошел к нему и увидал его, как опрокинутый утес, не понимающего ни слов, ни знаков.
На мои слова он ничего не отвечал, но кто-то из прислуги его сказал мне:
– О господин мой, если ты знаешь какие-нибудь стихи, то прочти ему, только громкими голосом, и тогда он приподнимется, и вследствие этого я прочел следующие стихи:
Почувствовал ли ты теперь любовь
к Будур
Или по-прежнему ты непреклонен?
Проводишь ли бессонные ты ночи
Или твои глаза прекрасно спят?
И если постоянно по щекам
Твоим текут потоки слез горючих,
То знай, что время вечности твоей
Ты будешь проводить под сенью рая.
Услыхав эти стихи, он открыл глаза.
– Здравствуй, о Ибн-Мансур, – сказал он. – Я очень страдаю.
– О господин мой, – сказал я ему, – не могу ли я сделать чего-нибудь для твоего облегченья?
– Можешь, – отвечал он, – я желал бы написать ей письмо и послать его через тебя. Если ты принесешь мне от нее ответ, то получишь от меня тысячу червонцев, а если ответа не принесешь, то за труды свои получишь двести червонцев.
– Поступай, как знаешь, – отвечал я.
Он позвал рабыню и приказал ей принести чернильницу и бумаги. Она принесла и то, и другое, и он написал следующие стихи:
Тебя Аллахом заклинаю я,
О, госпожа моя, я умоляю
С любезностью со мною обходиться.
Того прошу я, такт, как пламя страсти
К тебе теперь ума меня лишило.
Порабощен я страстию моею,
И одеянье худобы докрыло
Мое томимое желаньем тело
И сделало презренным человеком
Меня. Но перед этим относился
Я легкомысленно к любовной страсти,
И погляди на это, госпожа
Моя, как на предмет, который легок.
Я начал по-прежнему потихоньку поднимать занавес и увидал десять красивых полногрудых рабынь, сидевших вокруг девицы Будур, походившей на луну среди звезд или на солнце, не затемненное тучами. Будур, по-видимому, была совершенно весела и довольна. В то время как я смотрел на нее и любовался на ее красоту, она обернулась в мою сторону и увидала меня в дверях.
– Дружески приветствую тебя, о Ибн-Мансур! – сказала она мне. – Входи!
Я вошел и, поклонившись ей, подал письмо. Когда она прочла его и поняла содержание, она засмеялась и сказала:
– О Ибн-Мансур, поэт не солгал, сказав:
С решимостью я буду выносить
Свою любовь к тебе, пока посол,
Тобою посланный, не посетит
С твоим письмом жилища моего.
– Я напишу ответ, о Ибн-Мансур, – прибавила она, – для того чтобы он дал тебе обещанное.
– Да вознаградит тебя Господь! – отвечал я.
Она позвала рабыню и приказала принести чернильницу и бумагу. И когда ей подали и то, и другое, она написала резкие стихи.
– Клянусь Аллахом, о госпожа моя, – сказал я, – если он прочтет эти стихи, то, конечно, тотчас же умрет.
Я разорвал письмо и прибавил:
– Напиши ему что-нибудь другое.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечала она, но написала другие, еще более резкие стихи.
– О, госпожа моя, – сказал я ей, – клянусь Аллахом, что, прочитав эти стихи, он живым не останется.
– О Ибн-Мансур, мое негодование дошло до того, что иначе я с ним говорить не могу.
– Если бы ты сказала ему гораздо более того, то оно было бы понятно, – возразил я, – но великодушие заключается в прощении.
Услыхав это, она заплакала и написала ему другую записку… Клянусь Аллахом, о царь правоверных, что среди твоих придворных нет никого, кто сумел бы написать так. Она написала стихами:
Доколе будет продолжаться эта
Болезнь твоя и это отвращенье?
Доставил удовлетворенье злобе.
Ты той, которую ко мне питают
Завистники и недруги мои.
Быть может, что я неправа была,
Но этого сама не замечала:
Поэтому пришли мне извещение
Про то, что говорил ты про меня.
Возлюбленный моей души, горю я
Желанием приветствовать тебя,
Как я приветствую моих очей
Отрадный и животворящий сон!
И с той поры, как пил ты чистый кубок
Любви отрадной, если ты увидишь
Меня моею страстью упоенной,
То ты меня не порицай за это.
Написав это письмо и запечатав его, она подала мне.
– Поистине, госпожа моя, – сказал я ей, – это письмо может излечить больного и напоить жаждущего.
Я взял письмо и пошел, но она вернула меня и прибавила:
– Скажи ему, о Ибн-Мансур: «Сегодня вечером она придет к тебе».
Я очень этому обрадовался и пошел с письмом к Юберу, сыну Омера, которого застал в тревожном ожидании. Взяв письмо, он развернул его и прочел. Поняв его содержание, он громко крикнул и упал в обморок.
– О Ибн-Мансур, – сказал он, придя в себя, – своей ли рукой она написала это письмо и касалась ли до него своими пальчиками?
– Разве, господин, мой, люди пишут ногами? – возразил я.
И клянусь Аллахом, о царь правоверных, не успел я проговорить этих слов, как шаги ее послышались в сенях, и она вошла в комнату. Увидав ее, он встал на ноги, точно никогда и болен не был, и крепко поцеловал ее. После этого он сел, но она продолжала стоять.
– О, госпожа моя, – сказал я ей, – почему ты не садишься?
– Я сяду, Ибн-Мансур, – отвечала она, – только на условии, заключенном между нами.
– А что это за условие? – спросил я.
– Разве можно знать тайны влюбленных? – отвечала она и, приложив губы к его уху, прошептала ему что-то.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он и, встав, шепнул что-то одному из своих рабов, после чего раб удалился и вскоре вернулся в сопровождении кади и двух свидетелей.
Юбер встал, принес кошелек с сотней тысяч червонцев и обратился к кади с просьбой составить свадебный контракт с присутствующей тут девицей, приданое которой он представляет.