Тысяча и одна ночь. Сказки Шахерезады. Самая полная версия — страница 149 из 233

– Скажи, что ты согласна, – обратился к ней кади.

Она сказала, и брак был заключен, после чего молодая развязала кошелек и, достав из него горсть золота, дала кади и свидетелям. Остальное она отдала Юберу. После чего кади и свидетели ушли.

Я сидел с ними весь вечер и затем подумал: «Эти люди влюблены друг в друга и долгое время были в разлуке, поэтому мне надо уйти сейчас, лечь спать в какой-нибудь отдельной комнатке и оставить их с глазу на глаз».

Я встал, но молодая ухватила меня за полу платья и сказала:

– Что это ты выдумал?

Я сказал ей, что я рассудил.

– Полно, садись, – продолжала она: – когда мы пожелаем, чтобы ты ушел, мы скажем тебе.

Я просидел с ними до самого рассвета, когда она сказала мне:

– Иди, Ибн-Мансур, теперь к себе в комнату, которую мы тебе приготовили.

Я ушел и спал там до утра. Утром же ко мне пришел мальчик с тазом и рукомойником и подал мне мыться. После омовения я помолился и сел.

Вскоре явились из бани, бывшей тут же в доме, Юбер и жена его и стали расчесывать волосы. Я поздоровался с ними, поздравил их с браком и сказал Юберу:

– Хорошо то, что кончается хорошо.

– Ты говоришь правду, – отвечал он, – и стоишь хорошей награды.

Он позвал своего казначея и приказал принести кошелек с тремя тысячами червонцев. Когда деньги были принесены, Юбер обратился ко мне с такими словами:

– Сделай нам честь и прими это.

– Я не приму, – отвечал я, – до тех пор, пока ты не сообщишь мне, каким образом ее любовь перешла к тебе после такого положительного отвращения.

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал он. – Ты, конечно, знаешь, что мы празднуем Новый год, когда народ катается по реке в лодках. Я тоже отправился с товарищами и увидал лодку, в которой сидело десять луноподобных рабынь, и посреди них сидела Будур, с лютней в руках. Она сыграла одиннадцать напевов и, вернувшись к первому, пропела следующие стихи:

Огонь не так горяч, как горячо

В моей груди пылающее пламя,

И твердость скал гранитных все же мягче,

Чем сердце господина моего.

Поистине, полна я удивленья

Перед природой странною его:

Ведь сердце у него в груди скала,

А тело его мягко, как вода.

А я сказал ей:

– Повтори-ка эти стихи.

Но она повторить не захотела, и потому я приказал гребцам бросать в нее апельсиновыми корками. Они стали бросать так сильно и так много, что чуть не опрокинули лодки. Она от нас ушла, и это было причиною перехода любви из ее сердца в мое.

– Вследствие этого я, – продолжал Ибн-Мансур, – поздравил их с браком, взял кошелек и отправился в Багдад.

Рассказ этот развлек халифа, и тоска перестала томить его.

Глава восемнадцатая

Начинается с половины четыреста сорок пятой ночи и кончается в половине четыреста пятьдесят пятой

История Унеэля-Вуджуда и Эльварды-Фильакмамы

В былые времена жил-был могущественный царь, у которого был визирь Ибрагим. У этого визиря была дочь, замечательная не только по красоте и миловидности, но и по изяществу, по уму и способностям на все. Но только она любила пиры, вино, красивые лица, хорошие стихи и чудесные истории. Привлекательность ее сводила мужчин с ума. Ее звали Эльварда-Фильакмама, что означает розу, и названа она была так за ее необыкновенную красоту и изящество. Царь очень любил пировать с нею вследствие ее хорошего обращения.

Этот царь имел обыкновение собирать ежегодно начальников подвластных ему округов и играть в мяч. В эти дни дочь визиря садилась у окна и смотрела на играющих. Во время такой игры она увидала однажды между солдатами молодого человека, красивее и миловиднее которого ничего нельзя было себе представить. Он был высок, статен, широкоплеч и с замечательно красивыми зубами. Она несколько раз посмотрела на него, но этого ей было мало, и она сказала своей няне:

– Как зовут этого молодого человека, очень красивого, что стоит там между солдатами?

– Дочь моя, – отвечала ей няня, – все они очень красивы. Который же из них?

– Подожди, – продолжала девушка, – я укажу его тебе.

Она взяла яблоко и бросила им в него. Он поднял голову и увидал в окне дочь визиря, напоминавшую полную луну на темном небе. Он не спускал с нее глаз до тех пори, пока любовь не завладела его сердцем, и он прочел следующие стихи:

Стрелок ли застрелил меня из лука

Или твои то сделали глаза?

Расстроила влюбленное в тебя

Вольное сердце ты, когда глядит

Он, глаз не опуская, на тебя.

Была ли пущена в меня стрела

Зазубренная из средины войска

Иль пущена из одного окна?

Когда игра кончилась, девица сказала своей няне:

– Как зовут этого молодого человека, что я показала тебе?

– Его зовут Унеэль-Вуджуд[192], – отвечала няня. Дочь визиря покачала головой и растянулась на матраце.

Воображение ее разгоралось, и, вздыхая, она продекламировала следующие стихи:


Не чувствовал лишенья никакого

Тот человек, который носит имя

В своем народе Наслажденье миpa.

О ты, что всем своим даруешь людям,

И щедрости дары, и наслажденье!

О ты, чей стройный стан имеет сходство

С луною полной и чье лицо

Сиянием своим овеевает

Всех сотворенных на земле людей.

Никто тебе не равен между всеми

Людьми земными, всех ты затмеваешь,

О, самодержец красоты волшебной,

И я могу все это доказать

При помощи свидетелей моих.

Твои со стройными дугами брови сходство

Имеют, и твои глаза, как сад,

Являются творением прекрасным

Владыки благосклонного земли.

И очертанья тела твоего

Со свежею и стройной ветвью сходны.

И если кто-нибудь тебя попросит

Чего-нибудь от милости твоей,

То ты его желанье исполняешь,

Даруя то ему рукою щедрой.

Ты превосходишь всадников вселенной

Своим стремленьем и даримым людям

Тобой наслажденьем и отрадой,

И красотой твоею несравненной,

И щедростью, не знающей предела.

Она написала эти стихи на бумажке, которую завернула в шелковый лоскуток, вышитый золотом, и положила под подушку. Одна из ее нянек видела, что она положила бумажку под подушку, и, подойдя к ней, стала рассказывать ей что-то, от чего девушка уснула, а няня взяла бумажку и прочла ее. Из прочитанного она увидала, что госпожа ее пылает сильной страстью к Унеэлю-Вуджуду, и затем она опять положила бумажку на место. Когда девица проснулась, няня сказала ей:

– О госпожа моя, я могу быть тебе советницей, так как я жалею тебя. Знай, что любовь – вещь тяжелая; скрывая ее, можно растопить чугун и причинить всякую болезнь. Человека, который открывает свой любовь, упрекнуть нельзя.

– О няня, – отвечала ей Эльвард-Фильакмам, – есть ли средства против желания?

– Средство заключается в свидании.

– А как можно устроить свидание? – спросила она.

– О госпожа моя, – отвечала няня, – свиданье можно устроить письмами или переговорами, или знаками и поклонами; только таким способом можно соединить влюбленных и трудное можно сделать легким. Если тебе надо что-нибудь сделать, то я умею хранить тайны, исполнять поручения и передавать письма.

Эльвард-Фильакмам, услыхав ее слова, обезумела от радости, но ничего не ответила, желая обдумать хорошенько свое положение; она рассуждала так: «Я никому не говорила о своем чувстве и не доварюсь ей до тех пор, пока не испытаю ее».

– О госпожа моя! – сказала ей няня. – Я видела сегодня во сне, что ко мне пришел какой-то мужчина и сказал мне: твоя госпожа и Унеэль-Вуджуд любят друг друга, а потому помоги им, передай письма и исполни их желания, и сохрани их тайны; за это ты будешь счастлива. Ну, теперь я рассказала тебе, какой я видела сон, и ты сама можешь решить, что делать.

– Так ты готова хранить тайну? – сказала Эльвард-Фильакмам своей няне, выслушав от нее рассказ о сне, который она будто бы видела.

– Как же мне не хранить тайны, если она мне доварена? – отвечала няня.

После этого девушка вынула из-под подушки бумажку, на которой были написаны стихи, и сказала:

– Пойди с этой запиской к Унеэлю-Вуджуду и принеси мне ответ.

Она пошла к нему, поцеловала у него руку, насказала ему много всяких льстивых похвал и отдала бумажку. Прочитав послание и поняв его содержание, он написал на обратной стороне бумаги следующие стихи:

Питаю я надежду в моем сердце

На страсть мою и на ее успехи,

Ее ревниво я от всех скрываю,

Но состоянье духа моего

Показывает все и объясняет

Любви моей сердечной глубину.

Когда моих очей струятся слезы,

То говорю я: да, мои глаза

Уж слишком поддаются впечатленьям!

Пусть судья посмотрит и поймет

Всю трудность положенья моего.

Я прежде был свободен от заботы

И про любовь совсем еще не знал,

Но стал теперь влюбленным страстно я,

И сердце я свое поработил.

Я подвергаю бествиe мое

На усмотрение твое вполне

И жалуюсь на страсть и на безумье

В надежде, что ты будешь милосердна

И мне прощенье выкажешь свое.

Писал я это глаз моих слезами,

Что, может быть, тебе и объяснить

Любовь, которую в меня влила ты.

Да сохранит благой Господь лицо,

Что покрывает красота фатою.

И полная луна ее – рабыня,

И звезды ей прислужницами служат,

По красоте не видел я ей равной,

И по ее движеньям легким ветви

Своим движеньям научиться могут.

Тебя я попрошу, не налагая

Смущенья на тебя моею просьбой,

Чтоб заплатила мне ты посещеньем:

Ведь я ценю ценой высокой это.

Дарю тебе я сердце все мое,

Быть может, согласишься ты принять