По прошествии этого времени он вспомнил о своих сестрах-девицах, живших в замке, которые были к нему так добры и помогли ему достигнуть его желаний. Ему очень захотелось повидать их, и, отправившись на рынок, он купил там различных вещей, дорогих тканей и сухих плодов, какие только на свете существовали. Когда мать спросила его, зачем он покупает все это, то он отвечал ей:
– Я решился побывать у своих сестер, которые были ко мне так добры и доставили мне возможность поправить все свои дела. Я непременно желаю отправиться к ним и повидать их, но я скоро от них вернусь.
– О, сын мой, – сказала старуха, – не уезжай от меня надолго.
– Вот как тебе следует относиться к моей жене, – говорил далее Гасан матери: – в ящике, поставленном в чулане, спрятана ее одежда из перьев; береги ее, а иначе она возьмет эту одежду и улетит домой, взяв с собою детей, и тогда мне уже не найти ее, и я умру от тоски по ней. Знай только, что об этом ей нельзя говорить. Помни, матушка, что тебе не следует говорить об этом жене, и знай, что она дочь шайтана, самого могущественного из всех шайтанов и самого богатого из них. Она настоящая царица над своими народами, любимица своего отца и очень умная женщина. Поэтому, матушка, тебе самой надо служить ей; не позволяй ей выходить из дому и даже смотреть в окна, так как мне ветер даже кажется опасным, и если с ней случится что-нибудь, то я непременно убью себя.
– Да хранит меня Аллах, – отвечала ему мать, – неужели я могу не повиноваться тебе, о мой сын? Я не сошла еще с ума, чтобы не сумела сберечь то, что ты оставляешь мне на сохранение. Отправляйся, сын мой, и будь совершенно спокоен, и когда вернешься, то снова будешь счастлив, увидавшись с ней, и она передаст тебе, как я вела себя. Но, сын мой, долго там не оставайся.
А жена его, по воле судьбы, слышала весь этот разговор мужа с матерью, о чем они и не подозревали.
Гасан встал и, выйдя за город, забил в барабан, вследствие чего к нему пришли верблюды, и он нагрузил разных редкостей на двадцать животных, после чего простился с матерью, женой и детьми. Одному его мальчику был год, а другому два года. Затем он обратился к матери и вторично просил ее беречь жену; после чего сел на верблюда и поехал к сестрам. Он ехал, не останавливаясь ни днем, ни ночью, в продолжение десяти суток, на одиннадцатый день приехал в замок и вошел к сестрам, и принес вещи, назначенные в подарок. Увидав его, они очень обрадовались и поздравили его с счастливым приездом, а младшая сестра убрала замок и внутри, и снаружи. Они взяли подарки, поместили Гасана в его прежней комнате и стали расспрашивать его о матери и жене. Он сообщил им, что у жены его родились два сына. Младшая же сестра его, увидав, что он здоров и счастлив, очень за него обрадовалась и произнесла такие стихи:
Я спрашиваю, ветер, про тебя,
Когда он дует, и никто другой
Мой ум не понимает: только ты
Живешь всегда в моей тревожной мысли.
Он проживал у них, очень довольный прекрасным приемом, и весело проводил время, пируя и охотясь.
Что же касается до его матери и жены, то они, проводив Гасана, спокойно прожили и первый день, и второй, а на третий жена сказала матери:
– Господи, помилуй нас! Вот уже третий год живу я с вами и еще ни разу не была в бане.
Она горько заплакала, и матери стало жаль ей.
– О, дочь моя, – отвечала она, – ведь мы тут чужестранцы, и сын мой не из этого города. Если бы муж твой был из этого города, то он все это устроил бы тебе, а я ведь здесь никого не знаю. Но тем не менее, дочь моя, я нагрею тебе воды и вымою голову в той бане, которая у нас при доме.
– О госпожа моя, – отвечала ей сноха, – если бы ты ответила так какой-нибудь твоей рабыне, то она попросила бы тебя вывести ее на рынок, чтобы быть проданной, и не захотела бы остаться с тобой. Мужчинам это недоверие извинить можно, потому что они ревнивы и воображают, что женщина, выйдя из дома, может поступить бесчестно, но ведь не все женщины одинаковы, матушка. Да и ты сама знаешь, что если женщина захочет чего-нибудь, то никому не удержать ей, никому не помешать ей отправиться в баню или куда в другое место.
Она стала плакать и проклинать свою судьбу, сожалея, что уехала из своих родных мест. Свекровь пожалела ее, думая, что желание ее следует исполнить. Она взяла белье и все, что нужно для бани, и пошла с ней. Войдя в баню, они разделись, и все бывшие там женщины, увидав красавицу, стали восхищаться ее удивительным телом и прославлять Господа, создавшего такое совершенство. Даже проходившие мимо женщины входили в баню, чтобы полюбоваться на красавицу. Слава о ее красоте разнеслась по всему городу, и женщины толпились около нее в бане. Случайно в этот день там была одна из рабынь царя правоверных Гарун-Эр-Рашида, флейтистка Тохфеха. Увидав, что в бане такая толпа женщин, что протискаться нельзя, она спросила, что это значит, и ей рассказали, какая удивительная красавица тут мылась. Она тотчас же пробралась к Гасановой жене и, посмотрев на нее, была совершенно поражена. От восторга она не могла далее мыться, и только дивилась, и смотрела, как красавица вытерлась, оделась и стала еще красивее. Выйдя из бани, Гасанова жена развалилась на ковре и на подушках и наблюдала, как все ей любовались.
Флейтистка Тохфеха, рабыня халифа, вышла из бани вслед за красавицей и проводила ее до дому, где простилась с ней и вернулась во дворец халифа. Она прямо прошла к царице Зубейдех и поцеловала прах у ног ей.
– О Тохфеха, – сказала Зубейдех, – почему это ты так долго была в бане?
– О госпожа моя, – отвечала рабыня, – я видела в бане чудо, подобного которому я не встречала ни между мужчинами, ни между женщинами; это чудо так поразило меня, что я даже не могла вымыть себе головы.
– Что же это такое, о Тохфеха? – спросила царица.
– Я видела, госпожа моя, – отвечала рабыня, – в бане такую красавицу с двумя детьми, какой никто в жизни никогда не видывал и никогда не увидит, так как в целом свете не может быть ничего подобного. Уверяю тебя, царица, что если ты расскажешь о ней халифу, то он прикажет убить ее мужа и возьмет ее себе, так как другой такой женщины на свете нет. Я спрашивала, кто ее муж, и узнала, что он купец по имени Гасан из Эль-Башраха. Я пошла за ней и увидала, что она живет в доме, принадлежавшем визирю, с двумя выходами: один выход со стороны реки, а другой с улицы. Я боюсь только, царица моя, что царь правоверных услышит о ней и поступит вопреки закону, т. е. убьет ее мужа и женится на ней.
– Будь ты проклята, о Тохфеха! – вскричала Зубейдех. – Неужели эта женщина так хороша собою, что царь правоверных отступится от своей веры и ради нее преступит закон? Клянусь Аллахом, мне следует посмотреть, что эта за красавица, и если она действительно так хороша, как ты говоришь, то я прикажу отрубить голову этой негоднице. В царском дворце имеется триста шестьдесять рабынь – на каждый день в году, и неужели между ними нет такой, какую ты описываешь?
– Клянусь тебе, царица, – отвечала рабыня, – что такой нет, во всем Багдаде нет такой ни между иностранцами, ни между арабами, да другой такой Господь и не создавал!
Зубейдех позвала Месрура, который тотчас же явился и поцеловал прах у ног ее.
– О Месрур, – сказала она, – отправляйся в дом визиря, у которого имеется два выхода: один на реку, а другой на улицу, и приведи ко мне красавицу, живущую там, и ее детей и старуху, что живет с ними, и поспеши.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал Месрур.
Он тотчас же пошел в дом визиря и постучался там в дверь, вследствие чего к нему вышла старуха, мать Гасана.
– Кто там? – спросила она.
– Месрур, евнух царя правоверных, – отвечал он.
Старуха тотчас же отворила дверь, он вошел и поклонился ей, а она, ответив на поклон, спросила, по какому делу он пришел.
– Царица Зубейдех, – отвечал он, – дочь Эль-Казима и супруга царя правоверных, Гарун-Эр-Гашида, одного из сыновей Эль-Аббаса, дяди пророка, требует тебя к себе вместе с женой твоего сына и ее детьми, так как женщины рассказали ей о ее удивительной красоте.
– О, Месрур, – отвечала на это старуха, – ведь мы иностранцы и мужа молодой женщины, моего сына, нети в городе, он запретил как мне, так и своей жене выходить из дому, и я боюсь, что если что-нибудь случится, то сын, приехав, просто убьет меня! Прошу тебя, Месрур, не приказывай нам делать то, что мы не можем делать!
– О, госпожа моя, – отвечали ей на это Месрур, – если бы я думал, что вам грозить какая-нибудь беда, я не стал бы требовать от вас повиновения. Царица Зубейдех желает только посмотреть на красавицу, которая после этого и может вернуться домой; поэтому не ослушайтесь, а иначе вам придется раскаяться. Я сведу вас во дворец и приведу обратно, если на то будет воля Господня.
Таким образом мать Гасана не могла не повиноваться; она собрала свою сноху и детей и вместе с ними отправилась во дворец халифа, вслед за Месруром, который привел их к Зубейдех. Они поцеловали прах у ноги царицы и помолились за нее. Красавица стояла с закрытыми лицом.
– Разве ты не откроешь своего лица и не покажешь его мне? – спросила Зубейдех.
Гасанова жена еще раз поцеловала прах у ног ее и открыла лицо, которое могло устыдить полную луну на темном небе. Увидав ее, Зубейдех от изумления не могла отвести глаз, и ей показалось, что весь дворец озарился светом. Зубейдех была поражена, как были поражены и все присутствующие до такой степени, что не могли говорить. Царица Зубейдех встала, подняла молодую женщину, прижала ее к своей груди и, посадив ее рядом с собою, приказала убрать дворец; после чего распорядилась, чтобы ей принесли самый роскошный наряд и ожерелье из драгоценных камней, и, отдав все это красавице, она сказала:
– О, царица красоты, ты победила меня и привела в восторг. Какими редкостями ты обладаешь?
– О царица, – отвечала жена Гасана, – у меня есть одежда из перьев; и если бы я могла одеть ее, то ты увидала бы нечто необыкновенное, и все присутствующие пришли бы в полный восторг и из поколения в поколение говорили бы об этом.