Это ее и огорчало, и бесило. Она осунулась и побледнела, и когда терпение у нее лопнуло, она послала к сыну своего дяди, к царю правоверных, письмо, в котором объясняла все дело, и признавалась в своем преступлении, и говорила так:
Желаю получить вновь одобренье
Я прежнее твое, чтобы иметь
Возможность погасить огонь в груди,
Зажженный огорченьем и кручиной.
О господин мой, пожалей избыток
Моей палящей страсти, так как то,
Что я из-за тебя перестрадала,
Вполне достаточно, довольно мне
Совсем мое терпенье изменило
Со дня мне отчужденья твоего.
И буду жить я, если ты исполнишь
Обет, который был мне дан тобою,
Но если не даруешь исполненья
Ты, я умру от скорби и тоски.
То правда, совершила преступленье
Я; ты прости его, и как приятно
Возлюбленной, клянусь Аллахом я,
Добиться полного прощенья от тебя.
Когда письмо царицы Зубейдех пришло к халифу и он прочел его, он увидал, что она сознавалась в преступлении и просила у него прощения в том, что сделала.
«Господь прощает все прегрешения», – думал он в душе и написал ей ответ, в котором говорил, что прощает ее. Царица была этому очень рада.
Халиф назначил Халифеху ежемесячную пенсию в пятьдесят червонцев, и рыбак прибрел большое значение при царе. Рыбак поцеловал прах у ног царя и ушел из дворца, в воротах которого он встретили евнуха, давшего ему сто червонцев.
– Каким образом, рыбак, – спросил у него евнухи, – все это с тобой случилось?
Халифех рассказал ему все подробно, и евнух был очень доволен, что благосостояние выпало на долю рыбака из-за него.
– А разве ты не подаришь мне чего-нибудь, – сказал ему евнухи, – из доставшихся тебе богатств?
Халифех тотчас же полез в себе в карман и достал кошелек с тысячью червонцев, и подал его евнуху, но евнух сказал ему:
– Бери деньги свои назад. Да благословит тебя Господь.
Халифех сел на своего мула и поехал, подбоченившись, в сопровождении подаренных ему рабов. Он направился в хан, и народ дивился на него и спрашивал, что с ним случилось, а он рассказывал всем свою историю. Халифех купил себе хорошенький дом и разукрасила его, и, поселившись в новом доме, женился на дочери одного из главных начальников города, и наслаждался брачной жизнью. Ему жилось так хорошо, что оставалось только благодарить Бога.
Глава двадцать шестая
Начинается с половины девятьсот тридцатой ночи и кончается в половине девятьсот сороковой
История Абу-Сира и Абу-Кира
Халифех и потом часто посещал Гарун-Эр-Рашида, который не забывал осыпать его своими милостями. Такими образом Халифех жил, пока его не посетила смерть-разлучница.
В городе Александрия жили два человека, из которых один были красильщиком, а другой – цирюльником, красильщика звали Абу-Киром, а цирюльника – Абу-Сиром. Они были соседями, и лавки их на рынке были рядом. Красильщик был мот, лгун и дурной человек. Он имел обыкновение, принимая материи в окраску, просить плату вперед, говоря, что ему не на что купить краски. Заказчик давал деньги, и красильщик проедал их и пропивал, а полученную материю продавал и деньги истрачивал. Он ел только самые вкусные вещи и пил только хорошее вино. Когда же заказчик приходил за материей, то он говорил: «Приходи завтра до заката солнца, когда материя будет готова». Заказчик приходил на другой день в назначенный срок, а красильщик говорил ему:
– Приходи завтра, вчера мне было некогда: у меня были гости, и мне пришлось занимать их, пока они не ушли. Приходи завтра до солнца и получишь свою материю выкрашенной.
Заказчик приходил и на третий день, а красильщик говорил ему:
– Меня можно извинить – вчера жена моя родила, приходи завтра.
Заказчик приходил и в третий раз и выслушивал различные отговорки, и, наконец, начинал требовать свою материю неокрашенной. Красильщик же говорил ему:
– Клянусь Аллахом, брат мой, мне очень совестно, но я скажу тебе всю правду!
– Ну, так говори, в чем дело?
– Я выкрасил твою материю превосходно и растянул ее для просушки на веревку, но у меня ее украли, а кто украл – я не знаю.
Если заказчик попадался добродушный, то он говорил ему: «Ну, Господь с тобой!» А если сердитый, то ругался и даже дрался; но получить от него материи никому не удавалось, даже через судей.
Он поступал так, пока все не узнали, что он за человек, и не предупредили друг друга и пока он не вошел в пословицу. Заказывать ему никто ничего не стал, и в ловушку к нему попадался разве какой-нибудь новичок, но, несмотря на это, брань и побои сыпались на него каждый божий день. Дело его совсем остановилось, и он стал ходить в лавку своего соседа цирюльника, сидеть там и смотреть на двери своей лавки. Если он видел кого-нибудь, подходившего к его лавке с узелком, от тотчас же выходил от цирюльника и спрашивал:
– Что тебе угодно?
– Возьми эту материю и выкраси, – говорил ему незнакомец.
– В какой цвет прикажешь? Я могу выкрасить в какой угодно цвет.
И действительно, несмотря на все свои недостатки, он умел красить очень хорошо, но только постоянно всех обманывал и потому впал в большую бедность. Он брал заказ и деньги просил впереди. Получив деньги, он покупал табаку, плодов и все, что ему надо. И так он проживал много лет. Но однажды к нему пришел с заказом человек суровый и оставил ему материю, которую он также продал; в назначенный день заказчик пришел за материей и не нашел красильщика. Он отправился к кадию и, взяв с собой полицейских служителей, в присутствии свидетелей-мусульман отворил лавку и, не найдя там ничего, кроме глиняных горшков, заколотил дверь и запечатал ее. Полицейские служители взяли ключи и сказали соседями:
– Скажите ему, чтобы он принес материю этому человеку, и тогда получит ключи.
– Что это за несчастье, – сказал Абу-Сир Абу-Киру, – кто бы что ни принес тебе в окраску, ты всегда умудряешься потерять чужое добро! Куда ты дел материю этого человека?
– Ах, сосед, – отвечал Абу-Кир, – у меня кто-то украл ее.
– Это удивительно, что у тебя постоянно воруют. Неужели ты в такой вражде с ворами? Но только я думаю, что ты врешь. Говори лучше правду.
– Ах, соседи, никто ничего не воровал у меня.
– Куда же ты деваешь чужие вещи?
– Я продаю их, а деньги проживаю.
– Да разве это честно?
– Ведь я делаю это по крайней нужде. Занятие мое невыгодное, а я человек бедный, у меня нет ничего.
Красильщик продолжал говорить цирюльнику, как невыгодно его ремесло, и цирюльник, со своей стороны, жаловался на плохой заработок.
– Я превосходный цирюльник, какого нет в целом городе, а у меня никто не бреется, потому что я беден, и теперь я, братец, просто возненавидел свое ремесло.
– Я тоже ненавижу свое ремесло, – сказал Абу-Кир красильщик, – за то, что оно невыгодно. Да стоит ли жить здесь в городе? Уедем куда-нибудь. Ремесла наши останутся при нас, в какую бы страну мы ни пошли. А в незнакомом месте нам жить будет беззаботно.
Абу-Кир так много говорил цирюльнику о путешествии, что и тому захотелось поехать куда-нибудь. Таким образом, они оба порешили ехать, и красильщики выразился так:
Ты уезжай из родины своей
На поиски, за возвышеньем там
И путешествуй, так как пять есть выгод
При путешествии: забот утрата,
Приобретенье средств существованья,
И знание, и держать себя уменье,
И нахожденье в обществе лиц знатных.
Но если говорится, что полны
Все путешествия лишь огорченья,
Тоски, разъединения с друзьями
И испытаний трудностей различных,
Для человека лучше смерть, чем жизнь
В обители презрения между
Завистником и злым клеветником.
Когда же вопрос о путешествии быль решен, Абу-Кир сказал Абу-Сиру:
– Слушай, сосед, теперь мы сделались братьями, и между нами не стало никакой разницы: поэтому нам надо дать друг другу обязательство, что тот из нас, у которого будет работа, должен кормить и содержать того, у которого работы не будет, а сбережения мы должны откладывать и, вернувшись в Александрию, поровну разделить.
Абу-Сир согласился, и они дали друг другу торжественное обязательство.
Абу-Сир запер свою лавку и отдал ключи хозяину, а Абу-Кир оставил ключи у полицейского служителя и оставил лавку заколоченной и запечатанной. Они взяли свои вещи и утром сели на судно, выходившее в море. Счастье им благоприятствовало; случилось так, что на корабле не оказалось цирюльника, а ехало на нем сто двадцать человек, кроме капитана и матросов. Когда паруса были подняты, цирюльник сказал красильщику:
– О брат мой, мы вышли в море, нам надо что-нибудь есть и пить, а ведь с собой у нас нет ничего, но, может быть, кто-нибудь захочет у меня побриться, и я побрею его за краюху хлеба или за кружку воды.
– Конечно, – отвечал красильщики, – это будет хорошо.
Он склонил голову и заснул, а цирюльник взял все, что ему нужно для бритья, и, положив вместо полотенца на плечо тряпку, так как он был человек бедный, пошел между пассажирами.
– Иди-ка сюда, – сказал ему один из них, – выбрей меня.
Он выбрил его и получил за это хлеба, кусок сыру и кружку свежей воды. Он взял все это и пошел к Абу-Киру.
– Вот тебе хлеб, поешь его с сыром и запей водой.
Абу-Кир поел и попил, а Абу-Сир взял принадлежности для бритья, положил тряпку на плечо и пошел по палубе, и стал брить кого за хлеб, а кого за сыр. Услуги его принимались охотно, и к вечеру он набрали тридцать хлебцов, сыру, олив и соленой рыбы. Ему давали то, что он просил, так что скоро у него всего стало в изобилии. Он выбрил и капитана и жаловался ему, что у него нет запасов.
– Ну, что за важность, – сказал ему капитан, – приводи твоего товарища ко мне каждый вечер и ужинайте у меня. Так что во время плавания нуждаться вы не будете.