Тысяча и одна ночь. Сказки Шахерезады. Самая полная версия — страница 50 из 233

не в силах будет опровергнуть это. Враг мой тогда скажет: «О, государь, я даю тебе добрые советы, но я у тебя не в милости. И султан покажет на мне пример; весь народ будет смотреть на меня, и конец мне тогда будет.

– Не рассказывай никому об этом, – сказала ему жена. – Все это случилось у нас в семье, и потому предоставь это дело на волю Аллаха.

От этих слов сердце визиря немного улеглось, и он успокоился.

В таком положении находился визирь. Что же касается до Нур-Эд-Дина, то он боялся последствий своего поступка и проводил целые дни в саду, возвращаясь к матери только к ночи, и, переночевав у нее в комнате, до света уходил так, чтобы его никто не видал. Так жил он в продолжение целого месяца, не видя отца в лицо, и наконец мать его сказала визирю:

– О господин мой, неужели ты хочешь лишиться и девицы, и своего детища? Если ему придется еще долго жить так, то ведь он убежит из дома.

– Да что же надо делать? – спросил он.

– Посиди сегодня ночью, – отвечала она, – и когда он придет, схвати его и помирись с ним; отдай ему девушку, потому что она любит его, а он любите ее, а я выплачу тебе за нее то, что она стоит.

Таким образом, визирь сел на эту ночь, и когда сын его пришел, он схватил его и перерезал бы ему горло, если бы мать не прибежала к нему на помощь; она сказала своему мужу:

– Что хочешь ты с ним сделать?

– Убить его, – отвечал муж.

– Неужели я так мало имею цены в твоих глазах? – спросил его юноша.

Глаза отца наполнились слезами, и он сказал сыну:

– А неужели, о сын мой, моя жизнь и потеря всего моего состояния имеет так мало цены в твоих глазах?

– Выслушай меня, отец, – возразил юноша и стал просить прощения.

Визирь, отодвигаясь от сына, почувствовал сострадание, а юноша встал и поцеловал руку отца.

– О сын мой, – сказал визирь, – если б я знал, что ты будешь Энис-Эль-Джелис верен, я отдал бы ее тебе.

– О отец мой, – отвечал юноша, – почему я не буду верен ей?..

– Я обязую тебя, о сын мой, – сказал ему отец, – не брать другой жены, которая могла бы занять ее место, никогда не обращаться с нею дурно и не продавать ее.

– Клянусь тебе, о отец мой, – отвечал сын, – что никогда не возьму на ее место другой жены и никогда не продам ее.

Он дал клятву поступать так, как обещал, и занял с молодой женой отдельное помещение, и прожил с нею год. И Господь, да святится имя Его, устроил так, что султан забыл об этом деле; но оно стало известно Эль-Моину, сыну Савия; только он не смел говорить о нем, потому что другой визирь пользовался большим уважением султана.

По прошествии этого года визирь Фадл-Эд-Дин, сын Какана, пошел в баню и вышел оттуда в страшном поту, вследствие чего его продуло; он слег в постель и долго страдал бессонницей; болезнь его затянулась на очень продолжительное время. Он позвал к себе своего сына Али Нур-Эд-Дина, и когда сын пришел к нему, то сказал ему:

– О сын мой, поистине срок нашей жизни ограничен, и конец ее определен; каждый человек должен выпить чашу смерти. Мне остается только просить тебя жить в страхе Божием и думать о том, что выйдет из твоих действий. Прошу тебя быть ласковым с Энис-Эль-Джелис.

– О отец мой, – сказал юноша, – людей, подобных тебе, нет. Тебя прославляли с кафедры, и за тебя молился народ.

– О сын мой, – проговорил больной. – Я надеюсь на милость Господа, да святится имя Его!

После этого он прочел два символа веры[152], тяжело перевел дух и переселился в лучший мир. Дворец после этого наполнился стенаниями. Весть о его смерти дошла до слуха султана, и не только жители города, узнав о смерти Эль-Фадла, сына Какана, плакали, но о нем плакали даже и мальчики в школах. Сын его, Али Нур-Эд-Дин, позаботился о его погребении; на похоронах были и эмиры, и визири, и другие сановники; между ними был визирь Эль-Моин, сын Савия; а когда процессия выходила из дома, один из провожатых сказал следующие стихи:

Тому промолвил я, что был назначен

Обмыть покойника; желал бы я,

Чтоб моим ты следовал советам:

Возьми ты воду прочь и мой его

Ты в знак почета лишь слезами тех,

Которые здесь плакали навзрыд

При похоронном плаче.

Прочь возьми эти мази благовонья,

                                                  что были

Для тела собираемы его,

И надуши духами славословий.

И благородным ангелам скажи,

Чтобы тело погребли они с почетом.

Не заставляй людей ты тратить силы

И гроб его на кладбище нести,

Они и так несут большую тяжесть —

Его благодеяний несчетных.

Али Нур-Эд-Дин долгое время находился в страшном горе по поводу смерти отца. Однажды, в то время как он сидел в доме отца, к нему кто-то постучался. Нур-Эд-Дин встал и, отворив дверь, увидал, что стучался один из близких приятелей его отца. Пришедший поцеловал у молодого человека руку и сказал ему:

– О господин мой, тот, кто оставил после себя такого сына, как ты, не умер. Так говорил нам пророк. О господин мой, успокой свое сердце и перестань горевать!

После такого увещевания Нур-Эд-Дин встал и, выйдя в гостиную, поставил туда все, что надо, и гости его пришли туда вслед за ним, а он опять взял к себе свою рабыню. Десять купеческих сыновей сделались его постоянными собеседниками, и он стал задавать один пир за другим и осыпать всех подарками. Вследствие этого к нему явился его управляющий и сказал:

– О господин мой, Нур-Эд-Дин, разве ты не слыхал, как люди говорят: «Друзья да пиры доведут до сумы». Твоя расточительность доведет тебя до сумы.

Нур-Эд-Дин, выслушав своего управляющего, посмотрел на него и отвечал:

– Из всего, что ты сказал мне, я ни одному слову верить не хочу. Как хорошо говорит поэт:

О, если б я богатством обладал

И не дарил бы щедрою рукою

Его тем людям, что живут в нужде,

То пусть и руки у меня, и ноги

Остались бы без всякого движенья.

Ведь есть скупцы, которые достигли

Своею скупостью бессмертной славы,

И щедрые, которым щедрость их

Причиной смерти только послужила.

– Знай же, о управляющий мой, – продолжал он, – что если у тебя в руках останутся деньги, достаточные мне для обеда, то ты не станешь отягощать меня ужином.

Таким образом, управляющий ушел от него, а Али Нур-Эд-Дин продолжал вести роскошную жизнь. Стоило кому-нибудь из его знакомых сказать: «Какая милая вещица!» – как: «Дарю ее тебе!» – отвечал он на это.

Если бы кто-нибудь сказал: «Как хорош твой дом», он, наверное, бы сказал: «Дарю его тебе».

Он, не переставая, задавал пиршества с самого утра и прожил таким образом целый год. После чего, сидя однажды со своими гостями, он услыхал, как рабыня его декламировала следующие стихи:

Ты радости исполнен был в те дни,

Которые текли так безмятежно;

Твои полны покоя были ночи,

Но ты жестоко был обманут ими:

Их яркий блеск сменился мраком ночи.

И вслед за тем к нему кто-то постучался в комнату. Нур-Эд-Дин встал, и один из его гостей пошел вслед за ним, незаметно от него. Отворив дверь, он увидел своего управляющего.

– Что скажешь нового? – спросил он.

– О господин мой, то, чего я так боялся, случилось с тобой! – отвечал управляющий.

– Что случилось? – спросил Нур-Эд-Дин.

– Знай, – отвечал управляющий, – что из твоего состояния у меня не осталось ничего, не осталось даже серебряной монеты – менее серебряной монеты! Вот каков результат твоей широкой жизни, вот как погибло твое состояние!

Услыхав это известие, Нур-Эд-Дин поник головой до земли и вскричал:

– Только Господь и силен, и властен!

Гость же, потихоньку выходивший за ним, чтобы узнать, что у него за дела, услыхав слова управляющего, вернулся к другим гостям и сказал:

– Рассудите, что делать, так как Али Нур-Эд-Дин разорился.

Таким образом, когда Нур-Эд-Дин вернулся к гостям, они тотчас же заметили, как он огорчен; один из них встал и, взглянув на хозяина, сказал:

– О господин мой, прошу тебя позволить мне уйти.

– Зачем ты уходишь? – спросил Нур-Эд-Дин.

– Жена моя должна родить сегодня, – отвечал гость, – и мне невозможно не быть дома. Поэтому-то я желаю пойти к ней.

Нур-Эд-Дин отпустил его. После этого поднялся другой гость и сказал:

– О господин мой, Нур-Эд-Дин, я желаю пойти к моему брату, так как он празднует сегодня обрезание своего сына.

Таким образом, каждый гость под каким-нибудь благовидным предлогом уходил от него, пока они все не разошлись.

Нур-Эд-Дин остался один и, позвав свою рабыню, сказал ей:

– О Энис-Эль-Джелис, разве ты не видишь, что со мною случилось?

И он рассказал ей то, что управляющий сообщил ему.

– О господин мой, – отвечала она, – несколько ночей тому назад я не смела говорить с тобой об этом, но я слышала, как ты продекламировал эти стихи:

Когда судьба щедра к тебе, и ты

Будь щедр ко всем другим, пока она

Из рук твоих не ускользнет:

ведь щедрость

Богатству твоему не повредит,

Как скупость не спасет от разоренья.

Когда я услыхала эти слова, я умолкла и не могла сделать тебе замечания.

– О Энис-Эль-Джелис, – продолжал он, – ведь ты знаешь, что я потратил свое состояние на друзей, и не думаю, чтобы они оставили меня без поддержки.

– Клянусь Аллахом, – сказала она, – они ничего для тебя не сделают.

– Я сейчас же встану, – сказал он, – пойду к ним и постучу к ним в дверь. Может быть, я соберу небольшой капитал, на который начну торговлю и брошу пиры и потехи.

Он тотчас же поднялся и прошел на соседнюю улицу, где жило десять его приятелей. Он подошел к первой двери и постучал. На стуки его к нему вышла девочка-рабыня и спросила: