– О сын моего дяди, ее знак пятью пальцами и рукою я могу объяснить тебе так: приходи сюда чрез пять дней; что же касается до зеркала и того, что она высунула голову в окошко и вертела красными платком[170], то это означает: сядь у лавки красильщика и жди, пока не придет мой посланный.
Услыхав ее слова, я почувствовал, как огонь вспыхнул у меня в сердце, и я отвечал ей:
– Клянусь Аллахом, о дочь моего дяди, ты верно передаешь значение ее знаков, так как в этом же переулке я видел еврейскую красильную лавку.
Я заплакал, а сестра сказала мне:
– Будь же тверд и решителен; ведь другие целые года мучатся любовью и довольствуются только одним своим чувством, а тебе надо потерпеть только неделю. Не погибнешь же ты от нетерпения.
Она продолжала утешать меня своими разговорами и принесла мне поесть. Я взял кусочек и хотел съесть, но не мог. Я отказался от питья и еды и от сладости сна; лицо у меня побледнело, и я сильно изменился, так как я до сих пор не знал, что значит любовь, и не испытывал сильных страстей. Я стал совсем болен, и сестра моя, глядя на меня, тоже заболела. Она рассказывала мне о страданиях влюбленных, для того чтобы придать мне бодрости и усыпить меня. Когда я просыпался, то находил ее бодрствующей и со слезами на глазах. Так провел я данный мне срок в пять дней, когда сестра моя нагрела мне воды, вымыла меня, одела и сказала:
– Иди к ней, и да исполнит Аллах твое желание и дарует тебе счастье с твоей возлюбленной.
Таким образом, я вышел из дома и прошел в переулок, а так как это была суббота, то лавка красильщика была закрыта, и я просидел около нее до послеполуденных молитв. Солнце пожелтело; по городу раздался призыв к вечерним молитвам. Наконец, наступила ночь, но я не видал ее, не слышал ее голоса и не получил никакого послания. Я испугался за себя, сидя тут в одиночестве, и, встав, пошел, как пьяный, и пришел домой.
Войдя в комнату, я увидал сестру свою Азизех, державшуюся одной рукой за вбитый в стену гвоздь, а другая ее рука была прижата к груди, и при этом она стонала и декламировала стихи. Закончив стихотворение, она обернулась ко мне и увидала меня, после чего тотчас же вытерла рукавом как свои слезы, так и мои и, улыбнувшись мне, сказала:
– О сын моего дяди, да ниспошлет Аллах тебе наслаждение тем, что он даровал тебе! Почему ты не остался ночевать у своей возлюбленной?
Услыхав то, что она сказала, я ткнул ее ногой в грудь, и она, падая, попала на гвоздь и поранила себе лоб. Взглянув на нее, я увидал, что лоб у нее рассечен и что кровь сочится из раны, но она молчала и не произносила ни слова; потом она встала, сожгла тряпку и, приложив пепел к ране, перевязала себе голову и вытерла кровь, набежавшую на ковер, как будто ничего особенного с нею не случилось. Затем она подошла ко мне и, улыбнувшись мне ласково, сказала:
– Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, я сказала это вовсе не для того, чтобы подшутить над тобой или над ней. У меня сильно болела голова, и я была занята уничтожением кровяных следов; но теперь голова прошла, и лоб больше не болит, а потому скажи мне, что случилось с тобой сегодня.
Я рассказал ей все, что сделала со мною в этот день моя красивая незнакомка, и, сказав это, я заплакал, но она сказала мне:
– Радуйся, потому что желания твои осуществятся и ожидания твои исполнятся. Поистине она выражает тебе свое согласие и только хочет испытать тебя и посмотреть, терпелив ты или нет, и искренно ли ты любишь или нет. Завтра отправляйся к ней и, став на самом видном месте, посмотри, какие знаки она будет тебе делать, так как счастье твое близко и горе твое миновало.
Она продолжала утешать меня, но я не успокаивался и горевал по-прежнему. Она поставила передо мною еду, но я оттолкнул ее ногою и разлил все, что было поставлено, и сказал:
– Все влюбленные больны и теряют охоту к еде и желание спать.
– Клянусь Аллахом, о сын моего дяди, – сказала она. – Это верные признаки любви.
Слезы ее вновь потекли, и она, собрав, что было разлито из кушаний подле меня, стала развлекать меня в то время, как я молил Бога, чтобы поскорее наступило утро.
И лишь только наступило утро и стало совершенно светло, я отправился к своей девице; быстро войдя в переулок, я сел на вышеупомянутую скамейку, и скоро окошечко отворилось, и она, высунув свою головку, засмеялась. Затем она ушла и вернулась с зеркалом, с мешком и с горшком, в котором росло зеленое растение; кроме того, в руках у нее была лампа. Прежде всего она взяла зеркало, положила его в мешок и, завязав мешок, отбросила его назад в комнату. После этого она спустила волосы себе на лицо и поставила лампу на минуту на зеленое растение; затем, захватив с собой все эти вещи, она ушла с ними и закрыла окно. Сердце мое сжалось от ее тайных знаков и таинственных намеков, так как она не сказала мне ни слова, и страсть моя возросла, и волнение усилилось.
Я пошел со слезами на глазах и с печалью в сердце и, придя домой, застал сестру, сидевшую, обернувшись лицом к стене; сердце ее изнывало от тревоги, горя и ревности, но привязанность ее ко мне не допускала ее сознаться в страсти и в мучениях, которые она испытывала, видя мою сильную любовь и безумие. Взглянув на нее, я увидал, что голова у нее была перевязана двумя повязками: одной была завязана рана на лбу, сделанная по моей вине, а другой был завязан глаз, разболевшийся у нее вследствие ее постоянных слез. Она находилась в самом жалком положении, плакала и говорила следующие стихи:
Где б ни был ты, да будешь безопасен,
О, ты, уехавший, живешь, как прежде,
В моем неизгладимо сердце ты.
Да будет Бог всегда вблизи тебя,
Куда б ты ни пошел, чтоб охранять
Тебя от горя и судьбы измены.
Уехал ты, и по ночам не знаю
Я больше радостей все это время,
Покуда нет тебя, и градом слезы
Из глаз моих заплаканных текут.
Окончив стихи, она взглянула на меня и, увидав меня сквозь слезы, вытерла глаза и встала; но от чрезмерной любви она не могла говорить и молчала в продолжение некоторого времени, после чего обратилась ко мне с такими словами:
– О сын моего дяди, скажи, что с тобою сегодня произошло.
Я сказал ей все, что со мною случилось, и она отвечала мне:
– Потерпи, так как время твоего счастья близко и ты достиг предмета твоих надежд. Что же касается до знаков, которые она делала тебе зеркалом, и затем положила его в мешок, то этим она сказала тебе: подожди, пока солнце не закатится. Тем же, что она опустила волосы на лицо, она сказала тебе: когда наступит ночь и темные тени ее опустятся на все, что озарял дневной свет, приди сюда; знак же, который она тебе сделала горшком с зеленым растением, означает следующие слова: когда ты придешь, то войди в сад, который выходит в переулок; а знак лампой означает следующее: когда войдешь в сад, то иди туда, где увидишь свет лампы, сядь там и жди меня, так как любовь к тебе сводит меня с ума.
Услыхав это объяснение сестры, я заплакал от полноты страсти и сказал:
– Сколько раз ты обещала мне, что я буду иметь успех; я ходил к ней, но ничего из этого не выходило, и объяснения твои оказывались неверными.
Сестра засмеялась и отвечала:
– Тебе остается только потерпеть до конца дня, до сумерек и до тех пор, пока не спустится мрак ночи; тогда ты насладишься любовью, и надежды твои осуществятся, а слова мои окажутся верными без тени обмана.
Она подошла ко мне и начала утешать меня ласковыми словами, но не смела более предложить мне еды, боясь, что я рассержусь на нее; в надежде, что я буду к ней милостив, она только подошла ко мне и сняла с меня верхнюю одежду, после чего сказала мне:
– О сын моего дяди, посиди со мною, чтобы я могла с тобою поговорить и занять тебя до вечера, и если будет милость Божия, то ночь не пройдет без того, чтобы ты не соединился с твоей возлюбленной.
Но я не обратил на нее внимания, ожидая ночи и говоря: «О Аллах, пошли скорее ночь!»
Когда стало смеркаться, двоюродная сестра моя горько заплакала и, подавая мне горошину мускуса, сказала:
– О сын моего дяди, положи это зернышко в рот, а когда ты встретишь твою возлюбленную и она примет твою любовь, скажи ей следующие стихи:
О, вы, влюбленные, я заклинаю
Аллахом вас сказать открыто,
Что должен делать юноша тогда,
Когда любовь огнем в душе горит.
После этого она поцеловала меня и взяла с меня клятву, что стихи эти я скажу лишь тогда, когда буду уходить:
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.
Я пошел, когда совсем стемнело, и шел, пока не нашел сада. Калитка оказалась отворенной; войдя в нее, я увидал вдали свет, к которому и направился, а подойдя к нему, нашел большой макад[171], с куполом из слоновой кости и черного дерева, посередине под куполом висела лампа. В макади лежали шелковые ковры, вышитые золотом и серебром, а под лампой стоял большой золотой подсвечник с горевшей большой свечой. Посреди комнаты находился фонтан, отделанный различными рисунками[172], и рядом с ним стоял стол, уставленный мясными блюдами и покрытый шелковой салфеткой. Рядом со столом стояла большая китайская бутыль с вином и хрустальный кубок в золотой оправе; тут же стоял большой покрытый серебряный поднос. Я открыл его и увидал множество фруктов, как фиги, гранаты, виноград, апельсины, различных сортов лимоны, перемешанные с цветами: розами, жасминами, миртами, нарциссами и разными душистыми травами. Меня все это поразило и восхитило, тревога моя и горе миновали, но в этом приюте я не нашел ни единого создания Аллаха (да прославится имя Его), не видал даже ни единого раба или рабыни, ни лица, приготовившего все это.
Я сел в этой комнате в ожидании прихода возлюбленной души моей и жаждал, пока не миновал первый час ночи, затем второй и третий, но она не появлялась. Меня вначале мучил голод, так как вследствие сильной страсти я уже давно ничего не ел. Теперь же, придя в сад и убедившись, что двоюродная сестра моя совершенно правильно объясняла мне знаки, подаваемые моей возлюбленной, я совершенно успокоился и почувствовал голод, в особенности дававший себя знать вследствие запаха кушаний, стоявших на столе. Предвидя, что исполнение моих желаний близко, и желая съесть что-нибудь, я подошел к столу и, подняв салфетку, увидал посреди стола фарфоровое блюдо и на нем четыре жареные и заправленные пряностями птицы, окруженные четырьмя соусниками, в одном из которых было сладкое кушанье, в другом – гранатовые зерна, в третьем – баклавех