– Разве я не сказала тебе, что ты должен следовать моим указаниям, и поэтому ешь.
Я не стал противиться и принялся за еду. Она клала кусочки мне прямо в рот, и мне оставалось только жевать. Когда я совсем насытился, она дала мне напиться джуджубового настоя с сахаром; вымыла мне руки, вытерла их полотенцем и спрыснула меня розовой водой. После этого я приободрился, и когда наступила ночь, она одела меня и сказала:
– О сын моего дяди, бодрствуй всю ночь и не засыпай; потому что сегодня она не придет к тебе ранее конца ночи, и если Господу угодно, то сегодня вы с нею увидитесь, но не забудь моего поручения.
Она заплакала; мне стало жаль ее; видя ее горькие слезы, я спросил ее:
– А какое дала ты мне поручение?
– Когда ты будешь уходить от нее, то повтори ей те стихи, которые я тебе сказала.
Я с легкими сердцем ушел от нее, прошел в сад и прямо пробрался в макад, чувствуя себя совершенно сытым. Четверть ночи провел я без сна, и ночь эта казалась мне бесконечным годом; я продолжал бодрствовать две трети ночи и услыхал, что петухи уже запели. Тут я страшно проголодался от продолжительного ожидания и, подойдя к столу, стал есть, пока не наелся досыта; после чего голова моя отяжелела, и я захотел спать, но вдруг вдали услыхал шорох и, вскочив, вымыл руки и рот и приободрился. Вскоре она явилась в сопровождении десяти рабынь, как полная луна среди планет. Она была одета в зеленое атласное платье, вышитое золотом; увидав меня, она засмеялась и сказала:
– Как это случилось, что ты бодрствуешь и сон не преодолел тебя? Теперь после того, что ты провел бессонную ночь, я верю, что ты влюблен, так как влюбленные отличаются именно способностью не спать ночи от полноты своих желаний.
Обернувшись к своим рабыням, она сделала им знак, после чего они все вышли, а она подошла ко мне, прижала меня к своей груди и поцеловала. Мы проговорили с нею до утра, когда я собрался уходить, но она удержала меня, сказав:
– Подожди, я хочу нечто показать тебе и поговорить с тобой.
Я остался, а она, развернув платок, достала оттуда кусок этого полотна и подала его мне; тут я увидал этих самых ланей, на которых ты смотришь теперь, и, полюбовавшись ими, взял их, дав ей обещание приходить в сад каждую ночь, и простился с нею совершенно счастливый. От радости я забыл исполнить поручение сестры.
Отдав мне кусок полотна с вышитыми на нем ланями, она сказала мне:
– Это работа моей сестры.
– А как зовут твою сестру? – спросил я.
– Зовут ее Нур-Эль-Гуда, – отвечала она. – Пожалуйста, береги эту вышивку.
После этого я простился с нею и ушел, довольный своей судьбой. Вернувшись, я прошел к своей двоюродной сестре и застал ее лежащей. Увидав меня, она встала и, обливаясь слезами, подошла ко мне и, поцеловав меня в грудь, сказала:
– Сказал ли ты те стихи, что я поручила тебе сказать?
– Забыл, – отвечал я, – и забыл, думая об этих ланях.
И я разложил перед нею этот кусок полотна. Она встала, потом опять села. и, проливая слезы от нетерпения; сказала:
– О сын моего дяди, подари мне этот кусок полотна:
Я отдал ей вышивку, а она, взяв ее, растянула и стала смотреть. Когда стало темнеть, она сказала мне:
– Отправляйся, и да спасет тебя Аллах! Но, уходя оттуда, скажи ей стихи, которым я выучила тебя и которые ты забыл.
– Ну, так повтори их мне, – сказал я.
Она повторила, и я отправился.
Войдя в сад, я прошел прямо в макад и нашел возлюбленную свою уже там ожидающей меня. Увидав меня, она встала, поцеловала меня и посадила; мы пошли и выпили, а утром я сказал ей стихи:
О вы, влюбленные, я заклинаю
Аллахом вас сказать открыто,
Что должен делать юноша тогда,
Когда любовь огнем в душе горит.
Выслушав их, она с глазами, полными слез, отвечала мне:
Свою любовь скрывать он должен свято
И тайны никому не открывать,
И должен быть во всякую минуту
Терпенья и покорности примером.
Я запомнил эти стихи, очень довольный, что исполнилось поручение сестры, и, простившись, вернулся к ней. Я нашел ее лежащей, а мать моя сидела у нее в голове и плакала о ней. Когда я вошел в комнату, мать моя сказала мне:
– Хорош двоюродный брат! Можно ли оставлять так больную дочь своего дяди и не спросить даже о ее здоровье?!
Сестра же, услыхав меня, подняла голову, села и сказала:
– О Азиз, сказал ли ты ей те стихи, которые я прочла тебе?
– Да, – отвечал я, – и, услыхав их, она заплакала и отвечала мне тоже стихами, которые я и запомнил.
– Скажи мне их, – сказала сестра.
Услыхав ответные стихи, она горько заплакала и продекламировала новые стихи:
Старался он терпенье сохранить;
Но все-таки не мог спасти он сердце,
Горячим опьяненное желаньем.
После этого она сказала мне:
– Когда ты снова пойдешь к ней, то повтори ей эти стихи, которые я только что сказала тебе.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.
По своему обыкновенно, я пошел в сад, и перед уходом я сказал своей возлюбленной эти стихи. Она выслушала их, из глаз ее полились слезы, и она отвечала так:
А если не имеет он терпенья
Молчать про тайну сердца своего,
То я не знаю лучшего исхода
Из положенья этого, чем смерть.
Запомнив эти стихи, я вернулся домой; и, войдя к сестре, нашел ее в бесчувственном состоянии, а мать моя сидела у ее изголовья. Услыхав мой голос, сестра пришла в себя, открыла глаза и сказала:
– О Азиз, сказал ли ты ей стихи?
– Сказал, – отвечал я.
Выслушав ответные стихи, она заплакала и продекламировала мне новое стихотворение. Я повторил сказанное ею; выслушав меня, она опять лишилась чувств и, очнувшись, повторила мне это стихотворение:
Мы слышим и спешим повиноваться,
И умираем с пламенем в душе.
Ты передай привет мой той, которой
Стараньями был наш союз расстроен.
С приближением ночи я по обыкновению пошел в сад и увидал, что возлюбленная уже ждала меня. Мы поели и попили, а утром перед уходом я повторил то, что велела сказать сестра. Выслушав стихи, она громко крикнула и в страшном волнении проговорила:
– Клянусь Аллахом, что говорившая эти стихи умерла! – она заплакала и прибавила: – Горе тебе! Не родственница ли та, что посылала с тобой стихи?
– Она дочь моего дяди со стороны отца, – отвечал я.
– Не может быть, – отвечала она. – Клянусь Аллахом, если бы она была дочерью твоего дяди, то ты любил бы ее так же, как она любит тебя. Ты погубил ее, и Господь погубит тебя так же, как ты погубил ее! Клянусь Аллахом, если бы ты сказал мне, что у тебя есть двоюродная сестра, я никогда не сошлась бы с тобой.
– Говорю тебе по правде, – отвечал я, – что она моя двоюродная сестра и что она и объясняла мне все знаки, которые ты мне делала, и она-то научила меня, как поступать с тобою: твоей взаимности я добился только благодаря ей.
– И она знает о наших отношениях? – спросила она.
– Знает, – отвечал я.
– Да пошлет тебе Аллах, – вскричала она, – столько же горя, сколько ты причинил ей! Иди навестить ее, – прибавила она.
Я пошел от нее в страшной тревоге и не останавливался до нашей улицы, где услыхал плач, и, спросив, что это значит, получил такой ответ: «Мы нашли Азизех мертвой за дверью».
Я вошел к себе в дом, и мать моя, увидав меня, вскричала:
– Смерть ее на твоей душе, и Господь не простит тебе ее крови. Что ты за двоюродный брат!
Когда пришел мой отец, мы приготовили тело ее к погребению и похоронили, исполнив все обычные церемонии, наняли читальщиков для прочтения всего Корана на ее могиле и пробыли на могиле три дня, после чего я вернулся домой, горюя о ней. Мать моя обратилась ко мне, сказав:
– Я хочу узнать, что ты сделал ей и чем разбил ее сердце. Я постоянно спрашивала ее, о сын мой, о причине ее болезни, но она не хотела сообщить мне. Аллахом умоляю тебя, скажи мне, что ты с нею сделал, из-за чего она умерла?
– Ничего я не сделал, – отвечал я.
– Пусть Господь накажет тебя за нее, – продолжала мать, – потому что она ничего не сказала мне и скрыла причину своего несчастья до самой смерти, постоянно сохраняя свою любовь к тебе. Когда же она стала уже кончаться, она открыла глаза и сказала мне:
– О жена моего дяди, дай Бог, чтобы сын твой не был обвинен за мою кровь и не был бы наказан за то, что он сделал со мной. Меня же Господь переносит из этого тленного мира в вечность.
– О дочь моя, – отвечала я, – Господь сохранит тебя и спасет твою юность! И я спросила ее о причине ее болезни, но она ничего не отвечала мне. Затем она улыбнулась и сказала мне:
– О жена моего дяди, если сын твой пойдет туда, куда он теперь ходит, то попроси его, уходя оттуда, сказать эти две фразы:
Верность хороша, а предательство низко,
Я желаю этого из сострадания к нему.
Как была я ему полезна в жизни,
Так желаю быть полезной и после смерти.
После этого она дала мне одну вещь для тебя и взяла с меня клятву, что эту вещь я отдам тебе только тогда, когда увижу, что ты плачешь и жалеешь о ней. Эта вещь находится у меня, и когда я увижу тебя в таком состоянии, то дам ее тебе.
– Покажи ее мне, – сказал я.
Но мать моя не согласилась.
Тут я предался удовольствию и забыл о смерти сестры, так как голова у меня была не на месте и я желал проводить целые дни и ночи со своей возлюбленной. Едва только начало смеркаться, как я уже появился в саду. Там я застал свою возлюбленную, нетерпеливо меня ожидавшую. При виде меня она бросилась ко мне, обняла меня и спросила о сестре.
– Она умерла, – отвечал я, – и мы уже совершили цикр[177]