и прочли Коран. Сегодня уже пятая ночь с ее смерти.
Услыхав это, она заплакала и сказала:
– Разве не говорила я тебе, что ты убил ее? Если бы ты рассказал мне о ней перед ее смертью, я поблагодарила бы ее за ее доброту ко мне: ведь она оказала мне услугу, уступив тебя мне. Не будь ее, мне бы с тобой не свидеться, и я боюсь, чтобы из-за нее тебя не постигло какое-нибудь несчастье.
– Она простила меня перед смертью, – сказал я и рассказал ей все, что узнал от матери.
– Ради Аллаха, умоляю тебя, – вскричала она, – узнай от своей матери, что такое она оставила тебе.
– Моя мать сказала мне, – продолжал я, – что, умирая, она поручила передать мне следующее: если сын твой пойдет туда, куда он теперь ходит, то попроси его, уходя оттуда, сказать эти две фразы: «Верность хороша, а предательство низко».
Возлюбленная моя, услыхав это, вскричала:
– Милость Аллаха (да прославится имя Его) да будет над нею, потому что она спасла тебя от меня! Я замышляла против тебя недоброе, но теперь я ничего против тебя не сделаю и не побеспокою тебя.
Я очень удивился ее словам и спросил ее:
– Что же ты хотела сделать со мною после нашей взаимной любви и всего, что произошло между нами?
– Ты любишь меня, но ты молод, не научился еще обманывать и не знаешь нашего коварства и лжи. Если бы она была жива, она помогла бы тебе, так как она спасла тебя от погибели. Теперь я прошу тебя не говорить ни с одной женщиной и не отвечать никому у из нашего пола, ни старой, ни молодой. Берегись, берегись, потому что ты не знаешь коварства женщин и лживости их: та, которая объясняла тебе мои знаки, умерла, и я боюсь, чтобы ты не попал в какую-нибудь западню, из которой некому будет выручить тебя после смерти твоей сестры. Как я жалею дочь твоего дяди! Мне досадно, что я не знала ее перед смертью и не поблагодарила ее за то, что она для меня сделала! Милость Аллаха (да прославится имя Его) да будет над нею, так как она скрывала свою тайну, а не высказала того, что чувствовала, и не будь ее, ты не сошелся бы со мною. Теперь же я хочу просить, чтобы ты сделал мне одолжение.
– Что такое? – сказал я, – Проводи меня, – отвечала она, – на ее могилу, для того чтобы я поклонилась ей и написала бы на ней стихи.
– Завтра, – отвечал я, – если угодно будет Господу, да святится имя Его.
Я провел эту ночь с нею, и она несколько раз повторяла мне:
– Как жаль, что ты не говорил мне о своей сестре до ее смерти!
– Что означают, – спросил я, – сказанные ею слова: «Верность хороша, а коварство низко?»
Но она не отвечала мне на это.
Утром она встала и, взяв кошелек с несколькими червонцами, сказала:
– Вставай и покажи мне могилу; я хочу посетить ее, написать на ней стихи и выстроить над ней купол; хочу также просить о ниспослании на нее милости и раздать эти деньги бедным, чтобы они молились о душе ее.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.
Я пошел вперед, а она шла за мною и раздавала милостыню, а подавая, всякий раз говорила:
– Это за упокоение души Азизех, которая таила свою тайну, пока не испила чашу смерти, и все-таки не открыла своей любви.
– Она продолжала подавать таким образом, говоря: «за душу Азизех», пока мы не пришли к могиле и кошелек ее не опустел. Увидав могилу, она упала на нее и горько заплакала. Затем она взяла тоненькую стамеску и молоток и высекла на могильной плите следующее стихи:
Я проходила посредине сада
Вблизи могилы бедной, на которой
Лежали семь цветочков анемона,
И я спросила: «Чья могила эта?»
Земля ответила: «Смотри с почтением
На это место, ведь оно скрывает
Любившую любовью безнадежной.
И я тогда сказала над могилой:
«Да будет Бог с тобою, жертва страсти,
И да найдешь ты мир в селеньях рая!»
Среди творений Бога крайне жалки
Влюбленные, когда даже могила
У них одной землей только прикрыта.
О, если бы могла я и умела,
Я в нежный сад тебя бы превратила
И каждый день тебя бы поливала
Ручьями слез сочувственных моих.
После этого она сильно заплакала и встала; я встал вслед за нею, и когда мы вернулись в сад, она сказала мне:
– Аллахом умоляю тебя никогда не покидать меня.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я.
Таким образом я продолжал по-прежнему посещать ее; она относилась ко мне ласково и хорошо и часто спрашивала меня о двух фразах, сказанных сестрою перед смертью моей матери, и я повторял их ей. Я по-прежнему ел, пил, беседовал и одевался в разнообразные нарядные одежды, так что сделался плотным и жирным и, не испытывая ни горя, ни досады, совершенно забыл свою двоюродную сестру.
Я наслаждался так в продолжение целого года. В начале нового года, отправившись однажды в баню, я освежился и надел чистую одежду, а выйдя из бани, я выпил кубок вина и потянул воздух, пропитанный духами, распространявшимися от моего платья. На сердце у меня ощущалось предчувствие какой-нибудь беды или несчастья, но с наступлением ночи я все же намеревался пойти к своей красавице. Отправившись к ней опьяненный, я заблудился, и зашел в улицу Накиб, и пошел вдоль нее. Вскоре я встретил там старуху, которая несла в одной руке зажженную свечу, а в другой – сложенное письмо. Когда я подошел к ней, она со слезами на глазах сказала мне:
– О сын мой, не умеешь ли ты читать?
– Умею, тетушка, – отвечал я.
– Возьми это письмо, – продолжала она, – и прочти его мне.
Она протянула мне письмо, я взял его, развернул и, прочитав его содержание, сказал ей, что это письмо от влюбленного к своей возлюбленной. Услыхав это, она очень обрадовалась и, прочитав за меня молитву, сказала:
– Да рассеет Господь твои тревоги и заботы, как ты рассеял мои!
Она взяла письмо и ушла от меня, но скоро вернулась и, поцеловав мне руку, сказала:
– О господин мой, пошли Господи (да святится имя Его) счастливую тебе молодость и не накажи тебя. Прошу тебя пройти со мною несколько шагов до этой двери, потому что они там не верят, что написано в письме; пройди со мною и за этой дверью прочти письмо, а затем прими мои молитвы за тебя.
– А что за история этого письма? – спросил я.
– О сын мой, – отвечала она, – письмо от моего сына, который уехал десять лет тому назад. Он уехал с товарами и все это время пробыл на чужбине, так что мы потеряли надежду на его возвращение, думая, что он умер. Вдруг от него пришло письмо, а у него есть сестра, которая и день, и ночь плакала о нем. Когда же я ей сказала, что он здоров и преуспевает в своих делах, то она мне не поверила и сказала: приведи мне кого-нибудь, чтобы прочесть мне это письмо, для того чтобы сердце мое успокоилось. Ты знаешь, о сын мой, что все, кто любят, склонны подозревать все дурное, и потому будь так добр, прочти это письмо, стоя за занавеской, а сестра его будет стоять за дверью, и ты получишь награду за то, что исполнишь просьбу твоих единоверцев и успокоишь их, ведь апостол Господа (да благословит и спасет его Бог!) сказал: кто успокаивает огорченного человека в его несчастии, того успокоит Сам Господь в его несчастии, а в другом месте говорится: кто снимет с души ближнего одну тревогу мира сего, с души того человека Господь снимет в день Страшного суда семьдесят две тревоги. Я высказала тебе просьбу, не откажи мне.
– Слушаю и повинуюсь, – отвечал я, и мы пошли.
Она шла передо мною, я пошел за нею, пока мы не дошли до большой двери, окованной медью. Она остановилась у этой двери и крикнула по-персидски, и к нам тотчас же легкой и красивой походкой вышла девушка. Панталоны ее были засучены до колен, и я увидел ноги, которые могли с ума свести своей красотой. Они казались точно вылитыми из алебастра, и на щиколотках у них красовались запястья из золота и браслетов. Подол своего верхнего платья она держала приподнятым на руке с засученными рукавами. Взглянув на ее чудные руки, я увидал по два браслета на каждой, а в ушах у нее были жемчужные серьги, на шее очень дорогое бриллиантовое ожерелье, а на голове куфий, совершенно новый, осыпанный драгоценными камнями. Нижняя юбка у нее была подоткнута, как будто бы она была занята какой-то работой. Увидав меня, она проговорила таким звучным и мягким голосом, какого я в жизни не слыхивал:
– О матушка, так это он пришел прочесть письмо?
– Да, – отвечала старуха.
Девушка протянула мне письмо. Между ею и дверью было расстояние не более как в полрода[178]; я протянул руку, чтобы взять письмо, и для того высунул голову и плечи за дверь, но не успел я опомниться, как старуха приложила голову свою к моей спине и толкнула меня вперед, и я, взяв письмо, очутился в сенях. Старуха с быстротой молнии вошла вслед за мною и прежде всего захлопнула дверь, а девушка, увидав, что я уже в сенях, подошла ко мне и обняла меня, прижав к своей груди; затем, не выпуская меня из объятий, повела в сопровождении старухи со свечой в руках через семь сеней и затем вывела в большую гостиную с четырьмя диванами, в которой всадник мог бы играть в мяч. Она посадила меня и сказала:
– Открой глаза и осмотрись.
Я осмотрелся, совершенно ошеломленный тем, что со мной сделали, и увидал, что нахожусь в роскошно убранной с алебастровыми стенами гостиной, с матрацами, подушками и всем другим из парчи. В ней были две бронзовые скамьи и золотое, усыпанное бриллиантами и жемчугом ложе, годное разве только царевичу.
После этого она сказала мне:
– О Азиз, скажи мне, что для тебя будет приятнее: жить или умереть?
– Жить! – отвечал я ей.
– Если тебе приятнее жить, – продолжала она, – то ты должен жениться на мне.
– Я не хочу, – отвечал я, – жениться на такой особе, как ты.
– Если ты женишься на мне, – возразила она, – то спасешься от дочери ловкого Делилеха[179].
– А кто это дочь Делилеха? – спросил я.
– Каким это образом, – засмеявшись, сказала она, – ты ее не знаешь, видаясь с нею в продолжение целого года и четырех месяцев? Да погубит ее Аллах (да святится имя его)! На свете нет женщины коварнее ее. Сколько людей убила она до тебя, и какие дела она делает! И как это ты избавился от нее, что она еще не убила и не замучила тебя?