Она приказала затворить двери в ее покоях и спустить все занавеси, и, оставив гостей на месте, она заперла двери и в смежную комнату, а сама прошла в сад и, поместившись на скамейке, приказала рабыне тереть себе ноги. Остальных рабынь она отправила в комнаты, а оставшейся с нею девушке приказала отворить дверь в сад, для того чтобы халиф мог войти. В сад вскоре вошел Месрур с двадцатью провожатыми с обнаженными мечами. Они поклонились Шемс-Эн-Нигар.
– Зачем вы пришли? – спросила она.
– Царь правоверных кланяется тебе, – отвечали они. – Он соскучился, долго тебя не видя, и приказал сказать тебе, что сегодня ему выдался счастливый день и что он хочет докончить его с тобой. Хочешь ли ты прийти к нему, или ему прийти к тебе?
Она встала и, поцеловав прах, сказала:
– Слушаю и повинуюсь приказанию царя правоверных.
Она приказала позвать своих главных прислужниц и других рабынь, и, когда они пришли, она сообщила им, что намерена исполнить желание халифа.
Хотя комнаты были вполне готовы, но она сказала евнухам:
– Идите к царю правоверных и доложите ему, что я буду ждать его, когда приготовлю комнаты, убрав их коврами и другими вещами.
Евнухи отправились к халифу, а Шемс-Эн-Нигар встала и пошла к своему возлюбленному Али, сыну Беккара, и, прижав его к своей груди, простилась с ним. Он же горько заплакал и сказал:
– О госпожа моя! продли это прощание: может быть, это ускорит конец моей жизни от любви к тебе. Я же прошу Всевышнего послать мне терпение переносить страсть, посланную им мне.
– Клянусь Аллахом, – отвечала Шемс-Эн-Нигар, – что никому не тяжело так, как тяжело мне. Ты пойдешь на рынок и будешь там весело разговаривать со знакомыми, и будешь находиться в безопасности, тая свою страсть. Что же касается меня, то как сильно буду я тревожиться, находясь в присутствии халифа, и какой страшной опасности я подвергаюсь вследствие своих желаний, любви и страсти к тебе, и горя от разлуки с тобой. Как мне петь, и где найти силы предстать перед халифом, как говорить с царем правоверных, и как смотреть на то место, где ты теперь сидишь, и как быть в обществе, где тебя нет, и как пить вино, не деля его с тобой?
– Не отчаивайся так, – сказал ей Абул-Гасан, – а терпи; старайся занимать разговорами сегодня ночью царя правоверных и не выказывай ему невнимания.
В то время как они беседовали таким образом, к ним прибежала рабыня и сказала:
– О госпожа моя, пажи царя правоверных уже появились.
Шемс-Эн-Нигар встала и сказала рабыне:
– Сведи Абул-Гасана и товарища его в верхнюю комнату, окно которой выходит в сад, и оставь их там до тех пор, пока не стемнеет, а потом постарайся их вывести оттуда.
Рабыня свела их наверх и, заперев их там, ушла, а они стали смотреть в сад, куда вышел халиф, предшествуемый сотнею евнухов с мечами в руках и окруженный двадцатью луноподобными рабынями, одетыми в богатое платье, с коронами, осыпанными рубинами и бриллиантами на голове, и с зажженными свечами в руках. Халиф шел посреди них, окруженный ими со всех сторон, а Месрур, Афиф и Васиф шли перед ним. Халиф двигался посреди них медленным шагом[184]. Шемс-Эн-Нигар и все бывшие с нею рабыни встали, чтобы встретить его в дверях сада, и, поцеловав прах у ног его, провели его до ложа, на которое он опустился, а все рабыни и евнухи, бывшие в саду, стали кругом него, с зажженными свечами, и музыка гремела до тех пор, пока он не приказал свите своей разойтись и сесть, после чего и Шемс-Эн-Нигар села около ложа халифа и начала разговаривать с ним.
Все это время Абул-Гасан и Али, сын Беккара, смотрели и слушали, не будучи замеченными халифом. А халиф стал особенно любезен с Шемс-Эн-Нигар и приказал открыть ее покои. Двери и окна все были открыты, и свечи зажжены, так что дворец таял во мраке, как дневное светило; после чего евнухи принесли сосуды с вином. При виде этого Абул-Гасан вскричал:
– Поистине я никогда не видал таких сосудов, таких напитков и таких редкостей, как не видел и такого разнообразия драгоценных камней! Я точно брежу! Ум мой смутился, а сердце трепещет.
Что же касается до Али, сына Беккара, то, расставшись с Шемс-Эн-Нигар, он от излишка страсти лежал некоторое время на полу, и очнувшись, начал смотреть на удивительное зрелище, и сказал Абул-Гасану:
– О брат мой, я боюсь, чтобы халиф не увидал нас или не узнал о нашем присутствии, и боюсь я только за тебя, потому что про себя я могу сказать, что принадлежу к числу людей, обреченных на погибель, и погибну я от любви и желания и чересчур сильной страсти, да я и прошу Господа избавить меня от претерпеваемых мною страданий.
Али, сын Беккара, и Абул-Гасан продолжали смотреть из окна на халифа и на все, что делалось кругом него, пока все не устроилось для начала торжества. Взглянув на одну из рабынь, халиф сказал ей:
– Спой-ка нам, Ганам, одну из твоих чудных песен.
Она запела прелестным голосом следующие стихи:
Томленье аравитянки пустыни,
Чья далеко уехала семья,
И что Геджаза иву получает
И лавр его, чья страсть пылает жарко,
И слезы градом льются из очей,
Когда ей представляется, что видит
Она тех путешественников группу,
Как для их ужина огонь и воду;
Не больше обожанья моего
К возлюбленному моему, который
Мою любовь считает преступленьем.
Шемс-Эн-Нигар, услыхав эту песню, упала в обморок с ложа, на котором сидела, и лишилась чувств. Рабыни встали и подняли ее, а Али, сын Беккара, лишь только увидал это из окна, тотчас же упал тоже в обморок, а Абул-Гасан вскричал:
– Поистине судьба разделила желатин между вами поровну!
В это самое время появилась рабыня, что привела их в эту комнату, и сказала:
– О, Абул-Гасан, вставайте с вашими товарищем и идем вниз, потому что под ногами у нас не твердо, и я боюсь, как бы нас не открыли; идемте скорее, или, пожалуй, придется умереть.
– Да как же этому молодому человеку встать? – отвечали Абул-Гасан. – Ведь сам он встать не может.
Рабыня начала прыскать ему в лицо розовой воды, пока он не очнулся, и затем она и Абул-Гасан подняли его и снесли вниз, где рабыня открыла небольшую чугунную чугунную калитку и посадила Абул-Гасана и товарища его на скамейку за забором. После этого она хлопнула в ладоши, и на зов ее подошла небольшая лодка с одними гребцом, и она, усадив мужчин, сказала гребцу:
– Перевези нас на тот береги.
Лишь только лодка отчалила от берега, Али, сын Беккара, посмотрел на дворец и на сад и следующими стихами простился с ними:
Пожал тебе я руку при прощанье,
Другую руку прижимая к сердцу,
Горящему огнем глубокой страсти.
О, да не будет это расставанье
Концом союза наших двух сердец,
И да не будет бывшее свиданье
Последним для меня, который
Их принимает с полным наслажденьем.
– Поспеши, – сказала рабыня лодочнику, вследствие чего он налег на весла и стали спешить.
Рабыня проехала с ними на другой берег и, высадив гостей, сказала им:
– Мне не хотелось бы расставаться с вами, но ехать далее я не могу.
После этого она вернулась во дворец.
Али, сын Беккара, лежал перед Абул-Гасаном, не в силах будучи подняться.
– Тут не безопасное место, – сказал ему Абул-Гасан, – и тут нам можно опасаться за нашу жизнь от рук разбойников и дурных людей.
Али, сын Беккара, встал и прошел немного, но идти далее не мог. У Абул-Гасана были в этом предместье знакомые, и он направился к одному из них, человеку, заслуживающему доверия, и постучался в дверь. Хозяин тотчас же вышел к нему, и, увидав его и спутника его, он поклонился им и привел к себе в дом, где усадил их, стал разговаривать и спросил, где они были.
– Мы пошли сегодня вечером, – отвечал ему Абул-Гасан, – к одному человеку, с которым у меня денежные дела, тем более что я слышал, будто он хочет уехать, не заплатив мне. Таким образом, я пошел сегодня к нему и на всякий случай захватил с собой товарища Али, сына Беккара. Я надеялся видеть его, но он от нас спрятался. Так, мы вернулись ни с чем и, опасаясь идти в такое время в город и не видя другого пристанища, кроме твоего дома, мы обратились к тебе, рассчитывая на твою доброту.
Хозяин дома любезно принял их, и они остались у него переночевать, и с наступлением утра вышли и, не останавливаясь, шли до города, в который и вошли. Проходя мимо дома Абул-Гасана, он стали упрашивать своего спутника Али, сына Беккара, войти к нему, и тот вошел. Они легли еще немного поспать, после чего встали, и хозяин приказал своим слугам убрать хорошенько дом, что они и сделали.
– Мне надо забавлять этого молодого человека и развлекать его, так как положение его мне известно.
Когда Али, сын Беккара, встал, он спросил себе воды, которой ему и принесли, и он, совершив омовение, прочел обычные молитвы и начал развлекать себя разговором. Абул-Гасан, увидав это, подошел к нему и сказал:
– Господин мой Али, в твоем настоящем положении было бы гораздо лучше, если бы ты провел и эту ночь здесь у меня, для того чтобы сердце твое успокоилось и страдания от испытываемых тобою желаний уменьшились, и ты мог бы находить отраду в разговорах с нами.
– Поступай, как найдешь нужным, потому что я ни в коем случае не избавлюсь от того, что обрушилось на меня. Поступай, как знаешь.
Абул-Гасан встал, призвал прислугу, пригласил знакомых и послал за певцами и музыкантами. Они пели, пили и веселились весь этот день, а вечером зажигали свечи и, передавая друг другу кубки с вином, превесело провели время. Затем певица взяла лютню и спела следующую песню:
Судьба очей стрелою поразила
Меня, и я упала, а затем
Рассталась я с возлюбленным моим.
Судьба всегда была враждебна мне,
И у меня терпеть не стало мочи,