Он послал, вследствие этого, за рыбаком и приказал ему принести тотчас же четыре рыбы, какие он приносил ранее, дав ему на это три дня срока. Рыбак сходил на озеро и принес царю рыбу, а царь приказал дать ему за нее четыреста червонцев, и затем, обращаясь к визирю, сказал:
– Сам изжарь эту рыбу при мне.
– Слушаю и повинуюсь! – отвечал визирь.
Он принес сковороду и, вычистив рыбу, положил на нее; и лишь только он перевернул ее на другую сторону, как стена расступилась, и из нее тотчас же вышел огромный, как бык, негр, держа в руках зеленую ветвь, и сказал ясным, но страшным голосом:
– Остались ли вы верны, рыбы, своему старому завету?
Они тотчас же подняли головы и, сказав, что верны, прибавили: «Мы вернемся, если ты вернешься, мы придем, если ты придешь, мы отступимся, если отступишься ты».
Негр подошел к сковороде, перевернул ее палкой, и рыбы тотчас же сгорели, а негр скрылся тем же путем, каким и явился.
Когда стена сомкнулась, царь сказал:
– Это такое происшествие, которое нельзя оставить без внимания, и с этими рыбами связано что-нибудь удивительное.
Он приказал привести к себе рыбака, и, когда тот пришел, царь спросил у него, где он ловил этих рыб.
– В озере, лежащем между четырьмя горами, за той горой, которая находится за городом.
– Сколько дней туда езды?
– Не более получаса, государь.
Султан очень удивился и приказал своим войскам тотчас же отправиться с ним и с рыбаком, который начал проклинать Шайтана. Они спустились с горы по дикой пустынной дороге, никогда в жизни ими невиданной; и султан и войска его надивиться не могли при виде пустыни, огражденной четырьмя горами, и рыб четырех цветов: красного, белого, желтого и голубого. Царь остановился в изумлении и спросил у своих войск и у лиц приближенных: видел ли кто-нибудь из них это озеро? – и все отвечали на это отрицательно.
– Клянусь Аллахом, – продолжает царь, – я не вернусь к себе в столицу и не сяду на трон до тех пор, пока не узнаю истинной истории этого озера и рыб.
Он приказал войскам своим стать лагерем кругом озера, что они и сделали. Затем позвал к себе своего визиря, очень сведущего, хорошего, разумного и ученого человека, и сказал ему:
– Мне хочется сделать одну вещь, но сделать с твоего ведома: я решил уйти сегодня ночью один и собрать сведения об этом озере и его рыбах; поэтому я прошу тебя сесть у входа в мою палатку и говорить моим эмирам, визирям и царедворцам, что султан болен и никого не приказал впускать к нему. А о моем намерении не говори никому.
Визирь не смел восстать против такого желания, и таким образом царь переоделся, опоясался мечом и ушел. Он шел всю ночь до самого утра, пока зной не сделался невыносимым. Отдохнув, он снова пустился в путь и шел всю ночь до утра, пока вдали не увидал что-то темное. Он обрадовался, надеясь, что встретит кого-нибудь и спросит об истории озера и рыб. Подойдя поближе, он увидал, что это дворец, выстроенный из черного камня и крытый чугуном. Одна из половинок дверей была открыта, а другая заперта. Царь остановился у дверей и тихонько постучался, но ответа не получил; он постучался во второй и в третий раз, но ответа снова не получил; тогда он постучался уже в четвертый раз, и постучался очень сильно, но все-таки ответа никакого не получил. «Верно, никого нет», – подумал он, и, собравшись с духом, вошел в сени и громко крикнул:
– Обитатели замка! Я чужестранец и путешественник, нельзя ли достать чего-нибудь поесть?
Он повторял эти слова и два, и три раза, но никакого ответа не получил. Царь решился после этого двинуться дальше и совсем вошел в замок, но не встретил никого, хотя видел, что замок жилой, и нашел посреди него фонтан с четырьмя львами из червонного золота, выбрасывавших из своих пастей воду как жемчуг и бриллианты; кругом фонтана он увидел птиц, а наверху заметил сеть, растянутую для того, чтобы они не улетели. Он дивился, глядя на все это, и опечалился, не встретив кого-нибудь, чтобы получить сведения об озере, рыбах, горах и дворце. Царь сел у дверей[33], раздумывая о том, что видел, и вдруг услыхал раздирающий душу жалобный голос, поющий следующие стихи:
Злой рок, ты жалости ко мне не знаешь
И мне свободы, счастья не даешь;
Душа моя изныла от страданий
И тяжкой скорби, гнета. Неужели,
Жена моя, теперь не пожалеешь
Монарха ты, которому богатства
Его помочь не могут и который
Так глубоко своей унижен страстью.
Я ревновал и ветерка дыханье,
Которое твоих касалось уст;
Но человек свое теряет зренье,
Когда он без возврата осужден
Небес далеких строгим приговором.
Что делать воину в минуту боя,
Когда порвется тетива у лука,
С которого пустить стрелу он думал?
Где сердце благородное, несчастья
Разбитое рукой, себе найдет
Пристанище от козней злого рока.
Услыхав эти жалобы, султан вскочил на ноги и, идя по направленно голоса, дошел до двери, завешенной занавеской, отодвинув занавеску, он увидел молодого человека, сидящего на несколько возвышенном диване. Это был очень красивый, хорошо сложенный молодой человек, с приятным голосом, с ясным челом и розовыми щеками, не лишенными родинки. Царь очень обрадовался, увидав живое существо, и поклонился ему, а молодой человек, очевидно, очень огорченный, одетый в шелковую рубашку, шитую золотом, не встал со своего места, а сидя ответил на поклон, сказав:
– Прости, что не встаю.
– Юноша! – отвечал ему царь, – сообщи мне что-нибудь об озере, о рыбах различного цвета, об этом дворце, и почему ты тут один и в таком горе?
При этих словах слезы потекли по щекам молодого человека, и он горько заплакал[34].
– О чем же ты плачешь, юноша? – с удивлением спросил царь.
– Могу ли я удержаться от слез, находясь в таком положении? – отвечал юноша, протянув руку и подняв полу рубашки, причем он показал, что вся нижняя часть его тела до самых пяток превращена в камень, а верхняя половина такая же, как и у всех людей.
– Узнай же, царь, – сказал он тогда, – что история этих рыб удивительная, и если бы человечество могло запомнить ее, то она могла бы послужить хорошим уроком.
Он рассказал следующее:
Молодой царь и Черные острова
Отец мой был царем города, находившегося на этом самом месте. Звали его Махмудом, и он был царем Черных островов и четырех гор. После семидесятилетнего царствования он умер, и я вступил на престол и женился на дочери своего дяди. Она так сильно любила меня, что если мне случалось отлучаться куда-нибудь, то она до моего возвращения ничего не ела и не пила. Пять лет была она моей женой. После этого она однажды отправилась в хамам, а я приказал приготовить ужин и пришел сюда во дворец, чтобы вздремнуть на своем постоянном месте[35]. Двум девушкам я приказал обмахивать себя[36], и одна из них поместилась в головах, а другая – в ногах. Но я не мог заснуть, потому что жены моей не было со мной, и хотя глаза я закрыл, но даже не дремал, и потому ясно слышал, как девушка, сидевшая у моего изголовья, сказала другой:
– Какой царь наш, несмотря на свою молодость, несчастный, и как жаль, что наша дурная госпожа так проводит его.
– Проклятые неверные жены, – отвечала другая девушка, – и наш царь, одаренный такими хорошими качествами, уже вовсе не пара такой порочной женщине, ни одной ночи не проводящей дома.
– Напрасно царь наш так доверяет ей и не преследует ее.
– Да что ты! – сказала вторая девушка, – почему же он узнает о ее поведении, и разве она оставляет его так, без всяких предосторожностей. Разве ты не знаешь, что она усыпляет его вином[37], поднося ему кубок перед сном, подмешав в вино бендож[38] Вследствие этого он и спит так крепко и не знает, что подле него делается; тут ли жена или уходит, и куда уходит. Подав ему вина, она тотчас же одевается и уходит от него до самого рассвета. Возвратившись, она дает ему что-то понюхать, и он просыпается.
Когда я услыхал этот разговор, у меня потемнело в глазах, и я не знаю, как прожил до вечера, когда жена моя вернулась из хамама. Стол был накрыт, и мы сели ужинать, а после ужина начали пить вино по обыкновению. Я просил дать мне перед сном вина, и она подала мне кубок; но я повернулся и, делая вид, что пью его, вылил все себе за пазуху, и тотчас же лег.
– Спи, – проговорила она, – хотя бы ты заснул навеки! Клянусь Аллахом, я ненавижу тебя! Ты мне противен, и мне тошно в твоем присутствии.
Она встала и, надев лучшие свои наряды, надушилась, опоясалась мечом и, отворив дверь дворца, вышла. Я тотчас же встал и пошел вслед за нею из дворца и по улицам города до самой заставы, где она произнесла какие-то непонятные для меня слова, вследствие которых замки свалились, и ворота отворились, и она вышла. Я же вышел за ней следом, не замеченный ею. Она прошла между насыпями[39] к большому зданию, с кеббехом[40] из битой глины, в двери которого и вошла. Я влез на крышу кеббеха и стал смотреть в щель. Я увидал, что она пришла к рабу-негру с такими толстыми губами, что одна находила на другую. Негр лежал на тростнике, в самом отвратительном растерзанном виде, касаясь губами до грязного каменного пола.
Она поцеловала пол у ног раба, а он, подняв голову и увидев ее, сказал:
– Ах, ты несчастная! Зачем ты не приходила так долго? Все негры пили тут вино и ушли со своими любовницами, а я ради тебя отказался от вина.
– О владыка мой, – отвечала она, – возлюбленный души моей, разве ты не знаешь, что я замужем за своим двоюродным братом и что я ненавижу всех, кто имеет с ним сходство, и ненавижу себя за то, что бываю с ним? Если бы я не боялась разгневать тебя, то давно превратила бы город в развалины, чтобы совы и вороны кричали в нем, а камни от него перенесла бы за Кафскую гору