Которые среди людей явились
В делах царских и в поклоненье Богу.
– От тебя мы желаем только, – сказал Эль-Амджад, – чтобы ты повторил ему эти стихи. Теперь же я попрошу тебя повременить немного, чтобы я мог сказать брату своему следующее.
И, горько заплакав, он сказал:
Себе примером взять царей мы можем,
Еще до нас покинувших сей мир.
А сколько их, и малых, и великих,
Ходило той же самою стезей.
Казначей, услыхав стихи, тоже горько заплакал и слезами смочил себе даже бороду, а глаза Эль-Асада наполнились слезами, и он продекламировал следующее:
Судьба по собственной своей природе
Полна и лживости, и ухищрений.
Мираж пустыни чрезвычайно сходен
С ее зубов блестящими рядами,
И перед мраком страх напоминают
Ее холодные и черные глаза.
Мной причиненная судьбе обида
(Ведь мстительна природа у нее)
Есть только острый меч, которым
Она своей карающей рукою
Закалывает воина того,
Кто к ней своей спиною повернулся.
Кончив стихотворение, Эль-Асад обнял брата своего так крепко, что они казались одними телом, а казначей, взмахнув мечом, только что хотел ударить по ним, но вдруг лошадь его вздрогнула и бросилась бежать в пустыню. Лошадь его стоила тысячу червонцев, и на ней, кроме того, было роскошное седло, стоящее весьма дорого. Поэтому-то казначей отбросил от себя меч и побежал за лошадью. Ему жаль было лошади, и он бежал за ней, желая ее поймать. Она вбежала в лес, куда побежал и он. Лошадь фыркала и неистово била копытам о землю, убегая от него. В этом лесу обитал громадный лев, самого ужасного вида. Глаза его метали искры, выражение лица было ужасно, а сила мускулов наводила ужас. Казначей, увидав приближавшегося к нему льва, не знал, что ему делать, так как с ним не было даже меча.
«Сила и власть в руке Аллаха, великого, всемогущего, – подумал казначей. – Это несчастье случилось со мною за то, что я хотел совершить преступление против Эль-Амджада и Эль-Асада, и это путешествие поистине было несчастливо.
Между тем жара стала нестерпимой Эль-Амджаду и Эль-Асаду, и от жажды у них высунулись даже языки, и они молили Бога утолить их жажду. Но никто не являлся к ним на помощь, и они проговорили:
– Лучше уж быть убитыми и не терзаться таким образом, но мы ведь не знаем, куда убежала лошадь и куда побежал казначей. Лучше бы он вернулся и убил нас, все же было бы легче, чем мучиться так.
– О, брать мой, – сказал на это Эль-Асад, – и нас спасет Господь (да святится имя Его), ведь лошадь убежала, потому что Господу было угодно спасти нас, и теперь нас тревожит только жажда.
Он встрепенулся и начал раскачиваться вправо и влево, отчего веревка распустилась, и, выдернув руки, он развязал брата, а затем, взяв меч эмира, сказал:
– Клянусь Аллахом, нам не следует уходить, пока мы не узнаем, что сталось с казначеем.
Они пошли по следам старика, которые привели их в лес. Вследствие чего один брат сказал другому:
– Ни лошадь, ни казначей не выходили из этого леса.
– Ты постой тут, – сказал Эль-Асад своему брату, – а я войду в лес и осмотрю его.
– Нет, я не пущу тебя одного в лес, – отвечал ему Эль-Амджад, – и мы пойдем лучше оба, и если спасемся, то спасемся оба, а если погибнем, то погибнем оба.
Они оба вошли в лес и застали льва на казначее, который лежал под его лапами и в это время молился. Эль-Амджад, увидав это, схватил меч, подбежал ко льву и, ударив его между глаз, убил его.
Лев, испустив дух, упал на землю, а эмир встал, дивясь тому, что случилось. Увидав Эль-Амджада и Эль-Асада, сыновей своего царя, стоявших подле него, он упал перед ними на колени и сказал:
– Клянусь Аллахом, государи мои, несправедливо поступил бы я, если бы убил вас. Пусть погибнет тот, кто приказал убивать вас, от всей души я выкуплю вас своею жизнью.
Быстро вскочив на ноги, он обнял их и спросил, каким образом удалось им освободиться от веревок и прийти к нему на помощь. Молодые люди рассказали ему, как им захотелось пить, и что только для этого они развязались и затем пошли по его следам искать его. Выслушав их, он начал благодарить их за то, что они для него сделали, и с ними вместе пошел из лесу. Выйдя на открытое место, юноши сказали ему:
– О дядюшка, делай то, что отец наш приказал тебе.
– Аллах не допустил, чтобы я причинил вам какое-нибудь зло, – отвечал он. – Но знайте все-таки, что я сниму с вас одежду и одену вас в свое платье, а бутылки наполню кровью льва. А царю я скажу, что убил вас. А вы отправляйтесь, куда глаза глядят; мир Божий велик. И знайте, что разлука с вами мне тяжела.
После этих слов они все трое заплакали. Юноши сняли одежды, а казначей отдал им свои и отправился к царю.
Он взял одежду и каждую порознь завязал в имевшиеся с ними салфетки, затем наполнил склянки кровью льва и положил узлы перед собою на седло. Простившись с юношами, он направился к городу и, приехав к царю, поцеловал прах у ног его. Царь заметил, как он осунулся (что произошло вследствие его борьбы со львом) и думал, что на него подействовала казнь сыновей.
– Так ты исполнил данное тебе поручение? – спросил царь.
– Да, государь, – отвечал казначей и подал ему две склянки с кровью.
– Заметил ты что-либо особенное в их поведении, – спросил царь, – и не дали ли они тебе какого-нибудь поручения?
– Они выказали необыкновенную кротость и покорно подчинились приговору, сказав мне, – отвечал он, – что отца они прощают и посылают ему свой привет. Меня они не обвиняли в убийстве и в пролитии их крови, а просили только передать тебе следующие стихи:
То истина, что женщины всегда
Есть дьяволы, рожденные для нас.
Они источник всех несчастий тех,
Которые среди людей явились
В делах царских и в поклоненье Богу.
Царь, услыхав эти слова, поник головою, поняв из них, что сыновья его убиты несправедливо. Размышляя о коварстве женщин и о всех навлекаемых ими несчастьях, он взял узлы и, развязав их, начал перебирать платья своих сыновей и плакать. Развернув одежду своего сына Эль-Асада, он нашел у него в кармане письмо, писанное рукою женщины, обвинявшей юношу, и тут же нашел шелковый шнурок с ее волосами. Развернув письмо, он прочел его, понял смысл и убедился, что сын его пал жертвой несправедливости. Перевернув одежду сына своего Эль-Амджада, он и у него в кармане нашел письмо, написанное рукою другой женщины, обвинявшей его, перевязанное шелковым шнурком с волосами. Прочитав письмо, он увидал, что и другой его сын тоже пал жертвою несправедливости. Он всплеснул руками и вскричал:
– Сила и власть в руках Аллаха. Я убил своих сыновей напрасно!
И, ударяя себя по лицу, он восклицал:
– О сыновья мои! О страшное горе мое!
Он отдал приказ выстроить две могилы в доме, который назвали дом стенаний, и на могилах надписал имена своих сыновей, и, лежа на могиле Эль-Амджада, он плакал, стонал, вздыхал и декламировал стихи, и то же самое делал на могиле Эль-Асада. Он отказался от общества своих друзей и близких и, запершись в доме стенаний, плакал о своих сыновьях и видеть не хотел ни своих жен, ни родственниц. Таким образом он жил.
А Эль-Амджад и Эль-Асад продолжали путь свой по пустыне, питаясь травами и запивая их остатками дождевой воды. По ночам, когда спал один, другой сидел настороже, и с полуночи ложился другой, а сторожил первый, так шли они целый месяц, пока не добрались до горы из черного гранита, с недостижимой вершиной. У этой горы дорога разделилась надвое: одна дорога шла кругами, а другая в гору. Они пошли по дороге в гору и поднимались в продолжение пяти дней, но все-таки вершины еще не достигли. Устали они страшно, так как не привыкли ходить не только по горам, но и по гладкой местности. Потеряв надежду дойти до вершины, они повернули обратно и пошли по круговой дороге, и шли по ней целый день и ночь. Эль-Асад так утомился, что сказал брату:
– О брат мой, я не могу идти дальше, так как я совсем ослабел.
– Полно, брат, – отвечал ему Эль-Амджад, – приободрись, может быть, Господь явится к нам на помощь.
Они шли еще час, но Эль-Асад пришел в такое состояние, что идти далее не мог, и сказал:
– О брат мой, я устал и более двигаться не могу. Он упал на землю и заплакал, а брат его Эль-Амджад повел его, то идя с ним, то отдыхая, и дотянул таким образом до рассвета. Они дошли до светлого ручья, водопадом спускавшегося вниз. Около ручья стояло большое дерево и молельня, чему они так обрадовались, что едва верили глазам своим. Опустившись на землю около ручья, они выпили воды, съели нисколько гранатов с гранатного дерева, росшего тут, и заснули до солнечного восхода; когда они встали, вымылись у ручья, поели гранатов и опять заснули до послеполуденной молитвы. После этого они хотели опять пуститься в путь, но Эль-Асад не мог идти, так как ноги у него распухли. Поэтому они пробыли тут три дня, пока не отдохнули вполне, после чего они пустились дальше и шли в течение нескольких дней, пока не увидали города.
Городу они очень обрадовались и пошли к нему, а подойдя, поблагодарили Господа, прославляя имя Его.
– О брат мой, – сказал Эль-Амджад Эль-Асаду, – посиди здесь, пока я схожу в город и узнаю, что это за страна и можно ли будет нам устроиться, и далеко ли мы прошли. Слава Богу, что мы дошли благополучно.
– Клянусь Аллахом, брат мой, – отвечал Эль-Асад, – в город пойдешь не ты, а я, хотя бы для того, чтобы искупить тебя, потому что если ты оставишь меня и уйдешь, то повергнешь меня в страшную тревогу, и вынести разлуки с тобой я не в силах.
– Ну, так иди, только не мешкай, – отвечал ему Эль-Амджад.
Эль-Асад спустился с горы, взяв с собой несколько червонцев, и оставил брата в ожидании. Он шел, не останавливаясь, пока не вошел в город, и, проходя по улице, встретился со стариком уже весьма преклонных лет. Борода его спускалась на грудь, распадаясь на две половины, в руках у него был посох; он был одет очень богато и в красной чалме на голове. Эль-Асад очень удивился, глядя на его одежду; подойдя к нему, он поклонился и спросил: