Сгустилась тьма, окутав душу мне
Покровом мрачным; яростное пламя
Меня томит и точит силы мне;
Во мне кричит мучительно желанье
И отражает на лице моем
Мои терзанья. Горечью разлуки
Вся внутренность пропитана моя,
И угнетенье страсти безнадежной
Безжалостно мою терзает душу,
Бессонница теперь моя подруга
В моей печали, а огонь желанья
Мне служит пищей. Как могу отныне
Скрывать я тайну страждущей души?
Мне неизвестно скрытности искусство,
Я не могу таить мученья сердца,
Спаленного расплавленным огнем
Моей любви. О ночь! Ты знаешь все!
О, будь моей посланницей! Поведай
В своей тиши тому, кого ты знаешь,
Всю глубь моих страданий и скажи,
Что никогда я глаз своих усталых
В твоих объятьях не могла закрыть!
В то время как молодая Нозхату блуждала таким образом по улицам, она увидела шейха-бедуина с пятью другими бедуинами.
Он взглянул на нее долгим взглядом, и тотчас же явилось у него сильнейшее желание овладеть прекрасною девушкой, голова которой была накрыта куском старого плаща, но прелести которой еще резче выступали из-под лохмотьев. Он смело пошел в ее сторону, дождался, пока она очутилась в узком и пустынном переулке, и, остановившись перед нею, сказал:
— О молодая девица, свободная ты или невольница?
При этих словах бедуина молодая Нозхату постояла неподвижно, а потом сказала:
— Молю тебя, о прохожий, не задавай мне вопросов, которые растравляют мои огорчения и мое несчастье!
А он сказал ей:
— О молодая девица, если я спросил тебя об этом, то это потому, что у меня было шесть дочерей; я потерял пятерых из них, и у меня осталась только одна, которая и живет у меня в доме в печальном одиночестве. И мне бы хотелось найти для этой дочки подругу, с которой ей было бы приятно проводить время; и если ты свободна, я попросил бы тебя поселиться у меня в доме, быть моей приемной дочерью, войти в мою семью, чтобы дочка моя забыла печаль, гнетущую ее со времени смерти сестер.
Когда Нозхату услышала такие слова, она сильно смутилась и сказала:
— О шейх, я чужеземка, и у меня больной брат, с которым я приехала из Хиджаза. Я согласна идти в дом твой и быть подругой твоей дочери, но с условием, чтобы иметь возможность каждый вечер навещать моего брата.
Тогда бедуин ответил:
— Да, разумеется, о молодая девица, только днем будешь ты при моей дочери. И если хочешь, мы даже перенесем твоего брата к себе, чтобы он никогда не оставался один.
И бедуин говорил так убедительно, что молодая девушка решилась последовать за ним. Но коварный думал только об обольщении, потому что у него не было ни детей, ни дома. Скоро он, Нозхату и остальные бедуины вышли за город и подошли к месту, где уже все было приготовлено для отъезда: верблюды были навьючены, а мехи наполнены водой. Шейх-бедуин сел на верблюда, быстро посадил на него Нозхату позади себя и дал сигнал к отъезду. И они поскакали.
Тогда бедная Нозхату поняла, что бедуин похитил и обманул ее; и она стала жаловаться и плакать и о себе, и о брате, оставленном без всякой помощи. Но бедуин, не обращая никакого внимания на ее мольбы, продолжал путь не останавливаясь всю ночь до самого рассвета и наконец добрался до безопасного места вдали от всякого жилья, в пустыне.
Тогда, между тем как Нозхату продолжала плакать, бедуин велел своим товарищам остановиться, слез с верблюда, снял с него Нозхату, подошел к ней и в бешенстве сказал:
— О презренная горожанка, оседлая с заячьим сердцем, перестанешь ли ты плакать, или ты предпочитаешь быть засеченной насмерть?
При этих словах грубого бедуина сердце бедной Нозхату возмутилось, и она пожелала смерти, чтобы всему положить конец, и воскликнула:
— О вождь разбойников пустыни, обреченный на смерть человек, которому уготовано место в аду, как смеешь ты злоупотреблять моим доверием, предавать свою веру, отрекаться от своих обещаний?! Вероломный изменник, что же хочешь ты сделать со мной?
Услыхав эти слова, взбешенный бедуин подошел к ней с поднятою плетью и закричал:
— Низкая горожанка, ты, кажется, любишь, чтобы плеть гуляла по твоей спине! Я же предупреждаю тебя, что если ты сейчас же не перестанешь реветь и говорить слова, которые дерзкий язык твой осмеливается бросать мне в лицо, то я отрежу его и воткну в самую середину того, что находится между твоих бедер! И клянусь тебе головою, что сделаю это!
При этой страшной угрозе бедная молодая девушка, не привыкшая к таким грубым речам, задрожала и сдержала свой гнев от ужаса; она закрыла голову покрывалом и не могла удержаться, чтобы не произнести следующие жалобные стихи:
О, кто пойдет в жилище, мне родное,
И передать мои возьмется слезы
Тому, по ком струятся их ручьи?
Увы! Смогу ли дольше выносить я
Мое несчастье и всю жизнь мою,
Исполненную горечи и скорби?
Увы! Как долго я жила спокойно
И счастливо, окружена заботой, —
И как теперь несчастна и жалка!
О, кто пойдет в жилище, мне родное,
И передать мои возьмется слезы
Тому, по ком струятся их ручьи?
Услышав эти дивно рифмованные стихи, бедуин, от природы обожавший поэзию, почувствовал жалость к несчастной красавице, подошел к ней, отер ее слезы, дал ей поесть ячменной лепешки и сказал:
— В другой раз не следует отвечать мне, когда я рассержен, потому что мой характер этого не терпит. А поскольку ты спрашиваешь, что я могу сделать с тобой, то вот: знай, что я не хочу тебя ни в наложницы, ни в невольницы, но я хочу продать тебя какому-нибудь богатому купцу, который будет обходиться с тобою нежно и устроит тебе счастливую жизнь, как, впрочем, и я бы устроил. Я отвезу тебя в Дамаск.
И Нозхату ответила:
— Да исполнится воля твоя!
И тотчас же все сели на верблюдов и направились к Дамаску, и Нозхату опять сидела на верблюде позади бедуина. А так как голод давал о себе знать, то она съела кусок ячменной лепешки, которую дал ей ее похититель.
На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
Бедуин, от природы обожавший поэзию, почувствовал жалость к несчастной красавице, подошел к ней, отер ее слезы, дал ей поесть ячменной лепешки.
А когда наступила
она сказала:
И дошло до меня, о царь благословенный, что Нозхату съела кусок ячменной лепешки, данной ей похитителем. И скоро все прибыли в Дамаск и остановились в хане Султани, близ Баб-эль-Салама[34]. А поскольку Нозхату была очень печальна и бледна от огорчения и не переставала плакать, то бедуин сказал ей гневно:
— Если ты не перестанешь плакать, то потеряешь свою красоту и ценность, и тогда тебя можно будет продать разве какому-нибудь безобразному еврею. Подумай об этом, о горожанка!
Потом бедуин тщательно запер Нозхату в одной из комнат хана и поспешил на невольничий базар, чтобы свидеться с работорговцами; и предложил он им похищенную молодую девицу, говоря:
— У меня есть молодая невольница, которую я привез из Иерусалима; у нее больной брат, которого я должен был оставить там у моих родных, чтобы за ним хорошо ухаживали. Поэтому пусть тот из вас, который захочет купить ее, не забудет успокоить ее, сказав, что больной брат ее находится в Иерусалиме, в его, то есть покупателя, доме. А я уступлю ее за небольшую цену.
Тогда один из купцов встал и спросил его:
— Какого возраста эта невольница?
Бедуин ответил:
— Это очень молодая девушка, девственница, но уже вышедшая из детства. Она умна, вежлива, полна совершенств и красоты. К несчастью, со времени болезни брата печаль ослабила ее, она похудела
и несколько потеряла округлость тела. Но все это легко поправить заботливостью.
Тогда купец сказал:
— Я пойду с тобою посмотреть твою невольницу, так как ты перечислил мне ее качества; но если она мне не подойдет, то ничего не будет решено между нами; если же она действительно такова, как ты говоришь, то я куплю ее за ту цену, на которой мы сойдемся; деньги же отдам тебе только после того, как перепродам невольницу. Я должен сказать тебе, какое у меня намерение: знай, что я предназначаю ее царю Омару аль-Неману, господину Багдада и Хорасана, сын которого, доблестный Шаркан, правит в нашем городе Дамаске. Итак, я отправляюсь к нашему господину Шаркану, который меня знает, и расскажу ему, в чем дело, а он даст мне письмо к царю Омару аль-Неману, а тот, как известно, предпочитает невольниц-девственниц и наверное купит ее у меня за хорошую цену. Тогда я и заплачу тебе по нашему с тобой уговору.
И бедуин отвечал ему:
— Я согласен на твои условия.
Тогда оба они направились к хану Султани, где оставалась запертой Нозхату, и бедуин громким голосом позвал молодую девушку:
— Го! Нахия! Го! Нахия! — потому что такое имя счел нужным дать своей невольнице бедуин.
Однако, услышав это новое для нее имя, бедная девушка заплакала и ничего не ответила.
Тогда бедуин сказал торговцу невольниками:
— Смотри, она там. Я позволяю тебе подойти к ней и хорошенько рассмотреть, но не пугая ее; и говори с ней ласково, как я и сам всегда говорю с ней.
Торговец вошел за перегородку и приблизился к девушке и сказал ей:
— Мир тебе, о молодая девица!
А Нозхату ответила голосом сладким, как сахар, и с самым превосходным произношением, по-арабски:
— И тебе мир и благословение Аллаха!
Торговец был очарован этими звуками; он внимательно посмотрел на молодую невольницу, лицо которой было закрыто грубым покрывалом, и сказал себе: «Аллах! Как она привлекательна и какое у нее чистое произношение!»
И она посмотрела на торговца и подумала: «У этого старика очень кроткое лицо, и вид у него почтенный и располагающий к себе. Дай бог, чтобы я сделалась его невольницей, чтобы избавиться от этого грубого бедуина с его свирепым нравом и отталкивающей наружностью! Поэтому я должна отвечать умно и дать заметить мое хорошее обращение и приветливость, так как этот торговец пришел сюда лишь для того, чтобы послушать мой говор».