И торговец спросил ее:
— Как ты поживаешь, молодая девушка?
Она скромно потупилась и тихо ответила:
— О почтенный старец, ты спрашиваешь меня о моей жизни, а она такая, что нельзя пожелать и врагу! Но каждый человек несет на шее свою судьбу, как говорит наш пророк Мухаммед, да будет над ним мир и благословение Аллаха!
Когда торговец услышал эти слова, он был несказанно удивлен, и ум его затрепетал от радости, и он сказал себе: «Без сомнения, я уверен теперь, хотя я и не видел ее лица, которое должно быть восхитительно, что я получу за нее от царя Омара аль-Немана что хочу!»
Потом он обратился к бедуину и не мог удержаться, чтобы не сказать:
— Эта невольница восхитительна! Сколько ты за нее хочешь?
При этих словах взбешенный бедуин вскричал:
— Как ты смеешь говорить, что она восхитительна, когда она самое презренное существо?! Не понимаешь ты разве, что теперь она вообразит, что в самом деле восхитительна, и я потеряю над нею всякую власть?! Ступай вон! Я уже не хочу ее продавать!
Тогда купец понял, что бедуин — грубое животное и что никакого рассуждения он понять не может. Поэтому он заговорил иначе и попытался выйти из затруднения, сказав:
— О шейх-бедуин, я согласен взять ее, хотя она и презреннейшее существо, и я покупаю ее, несмотря на ее недостатки!
Бедуин немного успокоился и сказал:
— Хорошо, но посмотрим, сколько дашь ты за нее.
Купец ответил:
— Пословица говорит: «Имя сыну дает отец». Спроси же у самого себя, сколько ты хочешь взять.
Но бедуин и слышать ничего не хотел и сказал:
— Нет, ты должен назначить цену.
Купец же подумал: «Этот бедуин — упрямая скотина. Что могу я ему предложить, в особенности теперь, когда эта девушка только что покорила мое сердце нежностью своей речи и своим красноречием. И я думаю, кроме того, что она, вероятно, умеет читать и писать. Это редкое благословение Аллаха! И подумать только, этот бедуин не умеет ценить ее по достоинству!»
Потом, обратившись к бедуину, он сказал:
— Я предлагаю за нее сто золотых динариев, кроме залога и пошлин, которые беру на себя.
Но бедуин закричал в бешенстве:
— Торговец, иди прочь! Я не продаю ее! И за двести динариев не уступлю даже старой тряпки, которою покрыта ее голова! Конечно, не продам, и оставлю ее при себе, и увезу в пустыню пасти моих верблюдов и молоть мое зерно! — Потом он закричал девушке: — Иди сюда, презренная! Мы уезжаем! — А поскольку торговец не двигался с места, бедуин повернулся к нему и закричал: — Клянусь своим головным убором! Я ничего не продаю! Поворачивайся и уходи, а не то услышишь от меня вещи, которые тебе не понравятся!
Тогда купец подумал: «Без всякого сомнения, этот бедуин, который клянется своим головным убором, — необыкновенный глупец! Но я все же сумею заставить его выпустить добычу, потому что эта девушка стоит целого клада драгоценностей; и если бы у меня была с собою такая сумма, я немедленно отдал бы ее этому животному, чтобы кончить дело». Потом, настойчиво удерживая бедуина за край плаща, он спокойно сказал ему:
— О шейх-бедуин, прошу тебя, не волнуйся! Я вижу, что ты не привык к покупкам и продажам. Для этих дел нужно много терпения и умения. Успокойся, а я, поверь, дам тебе все, что ты хочешь. Но прежде всего мне еще нужно взглянуть на лицо невольницы, как это всегда делается в таких случаях.
И бедуин сказал:
— Я согласен! Смотри на нее, сколько хочешь, и, если хочешь, раздень донага и трогай ее повсюду и так долго, как тебе угодно.
Но купец, подняв руки к небу, воскликнул:
— Да хранит меня Аллах обнажать ее, как невольницу! Я хочу взглянуть только на ее лицо.
Но на этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
она сказала:
И узнала я, о царь благословенный, что купец сказал: — Я хочу видеть только ее лицо. — И он подошел к Нозхату, извиняясь, смущенно сел около нее и кротко спросил: — О госпожа моя, как твое имя? И, вздохнув, она ответила:
— Какое имя? То ли, которое ношу теперь, или то, которое носила прежде?
И он изменившимся голосом спросил:
— У тебя, значит, есть новое и прежнее имя?
Она ответила ему:
— Да, о старец! Мое прежнее имя означает «упоение временем», а новое — «гнет времени».
При этих словах, произнесенных самым печальным голосом, старый купец почувствовал, что слезы выступили у него на глазах. А молодая Нозхату также не могла удержаться от слез и жалобно произнесла такие стихи:
В моем ты сердце, путник, заключен!
В какие страны чуждые ушел ты,
К каким народам? Где твое жилище?
Где тот ручей, что утоляет жажду
Твою, о странник? Плачу горько я:
Источник глаз мне жажду утоляет,
Питают же воспоминаний розы.
Нет ничего ужасней для меня,
Как отчужденность эта. Рядом с нею
Все кажется мне легким и отрадным.
Но бедуин нашел, что разговор продолжается слишком долго, и, подойдя к Нозхату с поднятою плетью, он сказал:
— Ну, что ты там болтаешь, показывай свое лицо, и делу конец!
Тогда Нозхату взглянула на купца и сказала ему горестным голосом:
— О почтенный старик, молю тебя, избавь меня от этого безбожного разбойника, не знающего Аллаха! Если же ты не можешь сделать этого, то я нынешнею же ночью убью себя!
Тогда купец обратился к бедуину и сказал ему:
— О шейх-бедуин поистине эта девушка только обуза для тебя. Продай же ее мне за какую хочешь цену!
Но бедуин снова закричал:
— Повторяю, что ты должен назначить цену, иначе я сейчас же увезу ее обратно в пустыню пасти верблюдов и подбирать помет!
Тогда купец сказал:
— Хорошо! Чтобы покончить с этим, я предлагаю сумму в пятьдесят тысяч золотых динариев.
Но упрямое животное ответило:
— Ах, нет! Да поможет нам Аллах! Дело не сладится!
Купец же сказал:
— Семьдесят тысяч динариев!
Но бедуин ответил:
— Да поможет нам Аллах! Это не покрыло бы даже суммы, истраченной мною на ее пропитание и на ячменные лепешки! Потому что — знай это, купец, — я истратил на одни ячменные лепешки для нее девяносто тысяч золотых динариев!
Тогда остолбеневший от безумия этого животного купец сказал:
— Но послушай, бедуин, за всю жизнь ты, и твои родные, и все члены вашего племени — вы все и одной сотни динариев не проели на ячмене! Ну, все равно я скажу тебе мое последнее слово, и если ты не согласишься, я сейчас же иду к нашему повелителю Шаркану и скажу ему о дурном обращении твоем с этою молодою невольницею, которую ты, конечно, украл, о разбойник и грабитель!
При этих словах бедуин сказал:
— Пусть будет так; ну, говори, сколько ты предлагаешь!
И купец сказал:
— Сто тысяч динариев!
Тогда бедуин ответил:
— Уступаю тебе невольницу за эту цену, потому что мне нужно идти на базар купить соли.
Купец не мог при этом удержаться от смеха; он повел бедуина и молодую невольницу к себе и полностью заплатил бедуину условленную сумму, после того как динарий за динарием ее отвесил человек, приставленный к общественным весам. А бедуин ушел, сел на своего верблюда и отправился в Иерусалим, говоря себе: «Если сестра принесла мне сто тысяч динариев, то и брат доставит мне по крайней мере столько же. А потому пойду искать его».
И, приехав в Иерусалим, он действительно стал разыскивать Даул Макана по всем ханам; но поскольку тот уже уехал с истопником хаммама, то корыстолюбивый бедуин и не нашел его.
Вот все, что было с бедуином.
Но что касается молодой Нозхату…
На этом месте своего рассказа Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
А когда наступила
она сказала:
Так вот, что касается молодой Нозхату, то, когда добрый купец привел ее в дом свой, он дал ей богатое и тонкое одеяние, лучшее из всех, потом пошел с ней на базар золотых дел мастеров и ювелиров и велел выбрать для нее драгоценные украшения, которые бы ей понравились, и сложил их в атласный шарф, и отнес домой, и передал ей в руки.
Потом он сказал ей:
— Теперь я требую от тебя только того, чтобы ты, когда я приведу тебя во дворец к нашему правителю Шаркану, сказала ему в точности, за какую именно цену я тебя купил, для того чтобы и он не забыл упомянуть о ней в письме, которое я желаю получить от него, к царю Омару аль-Неману, в Багдад. И сверх того, я хотел бы, чтобы Шаркан дал мне пропускной лист и патент на то, чтобы товары, которые я отныне буду провозить для продажи в Багдад, не оплачивались никакими пошлинами и сборами при въезде в этот город.
При этих словах Нозхату вздохнула и глаза ее омочились слезами.
Тогда купец сказал ей:
— О дочь моя, почему каждый раз, как я называю Багдад, ты вздыхаешь и слезы появляются у тебя на глазах? Разве у тебя есть там кто-нибудь, кого ты любишь, родственник или купец? Говори, не бойся; я знаю всех багдадских и других купцов.
Тогда Нозхату сказала:
— Клянусь Аллахом! Я не знаю там никого, кроме самого царя Омара аль-Немана, повелителя Багдада.
Когда дамасский купец услышал это, он вздохнул с облегчением и сказал себе: «Вот цель моя и достигнута!»
Потом он спросил у молодой девицы:
— Разве тебя уже предлагал ему какой-нибудь торговец невольниками?
Она отвечала:
— Нет, просто я воспитывалась в его собственном дворце вместе с его родной дочерью. И он был очень расположен ко мне; и всякая просьба с моей стороны была бы для него священна. И потому, если бы ты пожелал от него какой-нибудь милости, тебе стоило бы только принести мне калям[35], чернильницу и лист бумаги, и я бы написала тебе письмо, которое ты передал бы в собственные руки царя Омара аль-Немана, и сказать ему: «О царь, твоя старинная невольница Нозхату испытала превратности судьбы и времени и страдала дни и ночи; и она была куплена и перепродана и меняла господ и дома; и в настоящую минуту она находится в доме твоего представителя в Дамаске. И сверх того, она шлет тебе поклон и пожелание мира!»