— На что тебе эти ужасные собаки?
А пастух ответил:
— Это не собаки, а прирученные волки. И они не приносят вреда стаду, потому что я голова и управляю ими. А когда голова здорова, то здорово и тело.
А однажды халиф Умар ибн Абд аль-Азиз с высоты кафедры, построенной из высохшей грязи, сказал своему собравшемуся народу проповедь, заключавшую в себе только три слова. И закончил он ее так:
— Абд аль-Малик умер, умерли и его предшественники. И я, Умар, умру, так же как и они.
Тогда Маслама сказал ему:
— О эмир правоверных, эта кафедра недостойна халифа, и она не окружена даже цепью. Позволь нам, по крайней мере, окружить ее цепью!
Но халиф спокойно ответил:
— О Маслама, неужели тебе хотелось бы, чтобы в Судный день Умар явился с обрывком этой цепи на шее?
Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
Но когда наступила
она сказала:
И узнала я, о царь благословенный, что после этого молодая Нозхату продолжала:
— Тот же халиф сказал однажды: «Я не желаю, чтобы Аллах избавил меня от смерти, потому что это последнее благодеяние, даруемое правоверному!»
А Абу Суфьян пошел однажды к халифу Хишаму, находившемуся в своей палатке и окруженному слугами и секретарями; и когда он предстал перед ним, то сказал:
— Да осыплет тебя Аллах Своими милостями, о эмир правоверных, и пусть к твоему блаженству не будет примешана ни одна капля горечи! И вот я имею сказать тебе слова не новые, но одаренные ценностью слов старинных!
И халиф Хишам ответил ему:
— Скажи то, что имеешь сказать, о Абу Суфьян!
И он сказал:
— О эмир правоверных, жил царь из царей, предшественников твоих, в году из годов, протекших на земле, и царь этот сказал сидевшим вокруг него:
— О вы все, скажите, есть ли между вами кто-нибудь, знавший царя, равного мне по благополучию и щедрости?
Среди же присутствующих находился человек, освященный паломничеством и одаренный истинною мудростью, и сказал он:
— О царь, ты задал нам вопрос значительной важности, и я осмеливаюсь просить у тебя позволения ответить на него.
Царь сказал:
— Говори!
Человек же тот сказал:
— Слава твоя и благополучие вечны или преходящи, как и все прочее?
Царь ответил:
— Преходящи.
Человек же ему:
— Как же можешь ты задавать такой важный вопрос о предмете, столь преходящем и за который ты когда-нибудь должен будешь держать ответ?
Царь отвечал:
— Ты сказал истину, о достойнейший! Что же должен я теперь делать?
Человек же сказал:
— Ты должен очистить себя.
Тогда царь снял с себя корону и надел платье пилигрима и пошел в священный город.
— А ты, халиф Аллаха, — продолжал Абу Суфьян, — что думаешь делать?
И халиф Хишам был несказанно взволнован и плакал много и долго, так что вся борода у него была мокра. И он вернулся к себе во дворец и заперся там для размышления.
В эту минуту из-за занавеса раздались восклицания кади и купца:
— Йа Аллах! Как это восхитительно!
Тогда Нозхату прервала свой рассказ и сказала:
— Эти ворота добродетели заключают в себе так много еще более высоких примеров, что мне невозможно было бы рассказать обо всех в один день. Но Аллах дарует нам еще долгие дни, и я могу впоследствии передать вам все.
И Нозхату умолкла.
На этом месте своего рассказа Шахерезада увидела, что наступает утро, и скромно отложила его до следующего раза.
А когда наступила
она сказала:
И дошло до меня, о царь благословенный, что Нозхату с этими словами умолкла. Тогда все четыре кади воскликнули:
— О царь времен, поистине эта молодая девушка — чудо века и всех веков! Что касается нас, то мы никогда не видели никого, кто бы мог сравниться с нею, и никогда не слышали, чтобы существовал ей равный в какое бы то ни было время из времен!
И, сказав так, они молча встали и поцеловали землю между рук Шаркана и пошли своей дорогой.
Тогда Шаркан позвал своих слуг и сказал им:
— Вы должны поспешить с приготовлениями к свадьбе и изготовить всякого рода блюда и сладости для пира.
И служители поспешили исполнить его приказание и немедленно приготовить все, что было им приказано. И Шаркан оставил для присутствия на брачном пиру жен эмиров и визирей, пришедших слушать слово Нозхату, и пригласил их сопровождать новобрачную.
С наступлением вечера начался пир, столы были накрыты, и подано было все, что может удовлетворить чувства и радовать глаз. И все приглашенные ели и пили досыта. Тогда Шаркан велел позвать всех самых знаменитых певиц Дамаска и всех дворцовых альмей[55]. И весь дворец наполнился звуками, и радость наполнила все сердца. С наступлением же ночи весь дворец засиял огнями, засияли и все аллеи по обеим сторонам сада. А эмиры и визири, когда Шаркан вышел из хаммама, приветствовали его и желали ему всех благ.
И в то время, когда Шаркан сидел на особой эстраде, предназначенной для новобрачных, вдруг вошли придворные женщины, и шли они медленно, по две в ряд, сопровождая невесту Нозхату, поддерживаемую двумя женщинами. И после обряда одевания они повели Нозхату в спальню, раздели ее и хотели приступить к омовениям, но увидели, что это излишне для светлого зеркала и благоухающего тела. Тогда женщины дали молодой Нозхату советы, которые обыкновенно даются молодым девицам в брачную ночь, пожелали ей всяких радостей и, надев на нее только тонкую рубашку, оставили ее одну на постели.
Тогда Шаркан вошел в спальню. Он далек был от мысли, что эта чудная девушка — сестра его Нозхату; и ей также было неизвестно, что дамасский государь — родной брат ее Шаркан.
Тогда Шаркан вошел в спальню. Он далек был от мысли, что эта чудная девушка — сестра его Нозхату.
Поэтому в эту ночь Шаркан сочетался с молодой Нозхату, и радости их обоих были велики; и сочетание их было так удачно, что с той же ночи Нозхату понесла. И она не преминула сказать об этом Шаркану.
Шаркан был чрезвычайно обрадован, и, когда наступило утро, он приказал врачам записать этот счастливый день; потом он сел на трон, чтобы принять поздравления своих эмиров, визирей и знатных людей государства. По окончании этой церемонии Шаркан позвал своего личного секретаря и продиктовал ему письмо отцу своему, царю Омару аль-Неману, в котором сообщал, что женился на молодой девице, купленной им у одного торговца, одаренной красотою, мудростью и всеми совершенствами знания и воспитания; что он дал ей свободу, чтобы сделать ее своею законною супругою; что уже с первой ночи она понесла и что он имеет намерение в скорости послать ее в Багдад для посещения царя Омара аль-Немана, отца своего, сестры своей Нозхату и брата своего Даул Макана. По написании письма Шаркан запечатал его и отдал гонцу, который немедленно отправился в Багдад и по прошествии двадцати дней возвратился с ответом от царя Омара аль-Немана. И в этом ответе было написано так…
Но тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и умолкла.
А когда наступила
она сказала:
Говорят, ответ был вот какой; призвав имя Аллаха, царь писал: «Письмо это пишет огорченный, подавленный горестью и печалью, тот, кто утратил сокровище души — детей своих, царь Омар аль-Неман возлюбленному сыну своему Шаркану.
Узнай, дитя мое, о моих несчастьях и знай, что после отъезда твоего в Дамаск стены дома так давили мою душу, что, изнемогая от печали, я поехал на охоту подышать свежим воздухом и хоть сколько-нибудь развеять мое огорчение».
И оставался я на охоте в течение месяца, в конце которого вернулся во дворец свой и узнал, что брат твой Даул Макан и сестра твоя Нозхату уехали в Хиджаз с пилигримами священной Мекки. Они воспользовались таким образом моим отсутствием; я же не хотел позволить Даул Макану предпринимать этого паломничества в нынешнем году по причине его слишком юного возраста, но обещал отправиться с ним в будущем году. А он не захотел ждать и убежал с сестрою своею, взяв с собою так мало, что едва могло хватить на дорожные расходы. И теперь у меня нет никаких известий о детях моих, так как пилигримы вернулись без них, и никто не мог сказать мне, что с ними сталось. И вот теперь я облекся по ним в траур, и обливаюсь слезами, и утопаю в печали. Не замедли, о сын мой, известить меня о себе. Шлю пожелания мира тебе и всем, кто с тобою».
Несколько месяцев спустя после получения этого письма Шаркан решился рассказать своей супруге о несчастье, постигшем его отца; раньше же он не хотел тревожить ее, потому что она была беременна. Теперь же, когда она благополучно родила дочку, Шаркан вошел к ней и прежде всего поцеловал девочку. А жена сказала ему:
— Девочке исполнилось семь дней, значит, по обычаю, так как сегодня седьмой день, ты должен дать ей имя.
Тогда Шаркан взял дочку на руки, и в то время, как он смотрел на нее, он увидел у нее на шее, на золотой цепочке, один из драгоценных камней Абризы, несчастной кайсарийской царицы.
Увидев это, Шаркан так заволновался, что закричал:
— Откуда у тебя этот камень, невольница?
При слове «невольница» Нозхату, задыхаясь от гнева, вскричала:
— Я госпожа твоя и госпожа всех тех, кто живет в этом дворце! Как смеешь ты звать меня невольницей, когда я твоя царица!
Ах, тайна не может долее сохраняться! Да, я твоя царица и дочь царя! Я Нозхату Заман, дочь царя Омара аль-Немана!
Когда Шаркан услышал эти слова…
Тут Шахерезада заметила, что наступает утро, и скромно умолкла.
Но когда наступила
она сказала:
И когда Шаркан услышал такие слова, он задрожал всем телом и опустил голову, остолбенев от ужаса; потом он стал бледнеть и упал без чувств. А когда он пришел в себя, то все-таки еще не мог поверить, что все это так, и спросил Нозхату: