Итак, знайте, что я долго прожил в святых местах, в обществе благочестивых и замечательных людей; и жил я с ними в полной скромности, никогда не возносясь над ними, ибо Аллах Всевышний ниспослал мне дар смирения и самоотречения. И я намеревался даже провести остаток дней моих в тишине, исполнении благочестивых обязанностей и покое однообразной жизни. Но намерения эти оказались несогласными с волею судеб.
Однажды ночью, когда я пошел к морю, которого никогда ранее не видел, какая-то непобедимая сила внушила мне мысль идти по воде. И я твердо направился к воде, и, к моему великому удивлению, я пошел по ней, не погружаясь в нее и даже не омочив ног. И таким образом я преспокойно прогуливался некоторое время по морю, а затем вернулся на берег. Тогда, полный восхищения при мысли, что я обладаю таким сверхъестественным даром, которого я даже и не подозревал в себе, я внутренне возгордился и подумал: «Разве кто-нибудь другой может ходить по морю, как я?!»
Но едва только я произнес про себя эту мысль, как Аллах наказал меня за гордость, вложив в мое сердце страсть к путешествиям. И я покинул святые места, а затем принялся бродить по лицу всей земли.
И вот однажды, когда я проходил через Румские страны, продолжая с точностью выполнять все предписания нашей святой религии, я подошел к высокой мрачной горе, на вершине которой находился христианский монастырь, охраняемый одним монахом. Я знал когда-то этого монаха, в бытность мою в святых местах, и он назывался Матруна. И вот едва только он увидел меня, как почтительно подбежал ко мне и пригласил меня войти в монастырь и отдохнуть. Однако оказалось, что этот неверный христианин хотел погубить меня, ибо едва я вошел в монастырь, как он повел меня по длинной галерее, в конце которой находилась дверь в какой-то темный подвал. И он втолкнул меня туда и, захлопнув дверь, запер меня на ключ. И он продержал меня там сорок дней, не давая мне ни есть, ни пить и надеясь таким образом из ненависти к моей вере уморить меня голодом.
Между тем в монастырь прибыл, совершая необыкновенный объезд, главный начальник монахов; и по обыкновению, всех таких монашеских начальников, как он, сопровождала свита, состоявшая из десяти весьма красивых молодых монахов и одной молодой девушки, столь же красивой, как эти десять молодых монахов; и эта молодая девушка была одета в монашеское платье, которое облегало ее талию, заставляя выделяться ее бедра и грудь. И один Аллах ведает, какие ужасы проделывал этот начальник монахов с этой молодою девушкою по имени Тамасиль и с молодыми монахами.
И вот по прибытии своего начальника монах Матруна рассказал ему о моем заключении и сорокадневных муках голода. Тогда начальник монахов, имя которого было Дехианос, приказал ему открыть дверь подземелья и выбросить оттуда мои кости, говоря:
— Вероятно, от этого мусульманина остался теперь только голый скелет, так что и хищные птицы не захотят приблизиться к нему.
Тогда Матруна и молодые монахи открыли дверь подземелья и увидели, что я стою на коленях и читаю молитву. Тогда монах Матруна закричал:
— Ах ты, проклятый колдун! Переломаем ему кости!
И они набросились на меня и стали бить меня палками и кнутами с такой яростью, что я думал, настал уж мой последний час. И я понял тогда, что Аллах послал мне эти испытания, чтобы наказать меня за мою прежнюю гордость: я возмечтал о себе, видя, что могу ходить по морю, между тем как я был лишь орудием в руках Всевышнего.
И вот после того как монах Матруна и эти псы, другие молодые монахи, избили меня, они заковали меня в цепи и опять бросили в темное подземелье. И конечно, я умер бы там от истощения, но Аллаху угодно было вложить чувство сострадания ко мне в сердце юной Тамасиль, которая каждый день тайно приходила ко мне и приносила мне ячменный хлеб и кружку воды. И так продолжалось все время, пока начальник монахов оставался в монастыре; а оставался он там долго, ибо ему очень нравился этот монастырь, и наконец он назначил его обычным местом своего жительства. Когда же ему пришлось уехать, он оставил там молодую Тамасиль, поручив монаху Матруне охранять ее.
И я жил таким образом, заключенный в подземелье, в течение пяти лет, а молодая девушка, со своей стороны, расцветала и стала так прекрасна, что могла бы затмить красотой всех красавиц своего времени. Ибо я могу удостоверить вас, о цари, что ни в нашей стране, ни в странах Румских нельзя найти ни одной женщины, которая могла бы сравниться с ней. Но эта молодая девушка представляет собою не единственную драгоценность этого монастыря, ибо там собрано великое множество золота, серебра, драгоценных украшений и всевозможных не поддающихся исчислению богатств. И потому вы должны как можно поспешнее взять этот монастырь приступом и овладеть молодою девушкой и всеми сокровищами; и я сам буду вам проводником и помогу вам открыть дворцы потайных хранилищ и шкафов, которые хорошо мне известны, и особенно большого шкафа, принадлежащего начальнику монахов Дехианосу, где хранятся прекраснейшие чеканные сосуды из чистого золота; и я отдам в ваши руки это поистине достойное царей чудо — молодую Тамасиль; ибо, кроме своей красоты, она обладает даром пения и знает все арабские песни, как городские, так и бедуинские. И она сделает лучезарными ваши дни и сладостнейшими и благословенными ваши ночи.
Что касается моего освобождения из подземелья, то вы уже знаете об этом из уст этих добрых купцов, которые готовы были пожертвовать жизнью своею, чтобы исторгнуть меня из рук этих христиан, — да будут они прокляты Аллахом, они и все потомство их, до Страшного суда!
Выслушав эту историю, оба брата пришли в величайший восторг, помышляя о тех сокровищах, какие они захватят, и особенно о юной Тамасиль, которая, по словам старухи, несмотря на свою молодость, была чрезвычайно опытна в искусстве наслаждения. Однако визирь Дандан выслушал эту историю с чувством величайшего недоверия, и если он не встал и не ушел, то единственно из уважения к двум царям, ибо слова этого странного отшельника не входили в его голову и нимало не убеждали и не удовлетворяли его. Однако он скрыл свое впечатление и не хотел ничего сказать из опасения ошибиться.
Что же касается Даул Макана, то он хотел сначала сам идти к монастырю во главе своего войска, но старая Зат ад-Давахи отсоветовала ему это, говоря:
— Я боюсь, как бы начальник монахов Дехианос при виде всех этих воинов не испугался и не скрылся из монастыря, уведя с собой и молодую девушку.
Тогда Даул Макан велел позвать главного придворного, эмира Рустема и эмира Вахрамана и сказал им:
— Завтра с раннего утра вы подступите к Константинии, куда мы тоже скоро придем. Ты, о главный придворный, заменишь меня в качестве главнокомандующего; а ты, Рустем, должен заместить моего брата Шаркана; а ты, Вахраман, заместишь великого визиря Дандана. И главное, старайтесь, чтобы войско ничего не знало о нашем отсутствии. Впрочем, это отсутствие не продлится больше трех дней.
Затем Даул Макан, Шаркан и визирь Дандан отобрали сотню наиболее храбрых воинов и сотню мулов, которых они нагрузили пустыми ящиками, предназначенными для укладки монастырских сокровищ; и они взяли с собою также Зат ад-Давахи, эту коварную старуху, которую они продолжали считать угодным Аллаху отшельником, и согласно ее указаниям они направили путь к монастырю.
Что же касается главного придворного и мусульманских войск…
Дойдя до этого места своего повествования, Шахерезада увидела, что приближается утро, и скромно приостановила свой рассказ. А когда наступила
она сказала:
И что касается главного придворного и мусульманских войск, то согласно предписанию царя Даул Макана они на следующее же утро, с зарей, сняли свои палатки и направились к Константинии.
Старая же Зат ад-Давахи, со своей стороны, тоже не теряла времени. Едва только все они вышли из палаток, как она вынула из ящика, привязанного к ее мулу, пару прирученных ею голубей и привязала на шею каждому из этих голубей письмо к царю Константинии Афридонию, в котором она излагала все происшедшее и которое заканчивала так: «Итак, о царь, нужно немедленно отправить к монастырю десять тысяч воинов, наиболее испытанных и храбрых из всех румских войск. А когда они придут к подножию горы, то пусть до моего прибытия не трогаются с места. Тогда я отдам в их руки обоих царей и визиря и сто мусульманских воинов. Однако я должна тебе сказать, о царь, что хитрость моя может быть выполнена только в том случае, если мы решимся пожертвовать жизнью монастырского сторожа, монаха Матруны, но я пожертвую им ради блага всех христианских войск, ибо жизнь одного монаха — ничто по сравнению с преуспеянием христианства. Слава Иисусу Христу, Господу нашему, в начале и в конце времен!»
И посланные с письмом голуби прилетели на высокую башню Константинии, и приручавший их сторож взял письмо, повешенное на шею голубям, и сейчас же отнес его царю Афридонию. И едва царь прочел это письмо, как приказал собрать десять тысяч требуемых воинов и дать каждому из них по лошади и, кроме того, по верблюду и по мулу, чтобы везти добычу, которую они отнимут у врага. И он велел им как можно поспешнее идти к монастырю.
Что же касается царя Даул Макана, и Шаркана, и визиря Дандана, и ста воинов, то, когда они пришли к подножию горы, им пришлось подниматься к монастырю одним, и старая Зат ад-Давахи, ссылаясь на чрезмерную усталость от путешествия, осталась внизу, говоря:
— Поднимитесь раньше вы, а когда вы овладеете монастырем, я тоже поднимусь и укажу вам, где спрятаны сокровища.
И вот они подкрались к монастырю один за другим, поодиночке, чтобы не быть замеченными; и, подкравшись к стенам, они быстро взобрались на них и все зараз спрыгнули в сад. Тогда, услышав этот шум, прибежал сторож, монах Матруна, но они живо расправились с ним, ибо Шаркан крикнул своим воинам:
— Убейте этого проклятого пса!
И в то же мгновение его пронзили сто ударов мечом, и нечестивая душа его вылетела из его задницы и понеслась прямо в адский огонь. Тогда воины принялись за ограбление монастыря. Сначала они проникли в святилище, где христиане совершали свои жертвоприношения; и там они нашли огромное множество драгоценностей, которые сверху донизу увешивали стены святилища, и всевозможные дорогие вещи в еще большем количестве, чем они ожидали по рассказам старого отшельника. И они наполнили ими ящики и мешки свои и нагрузили ими своих мулов и верблюдов.