она сказала:
И вдали поднялась черная пыль, а когда она рассеялась, из нее показалась проклятая старуха Зат ад-Давахи по-прежнему в образе почтенного отшельника. Тогда все бросились целовать ей руки, а она со слезами на глазах и дрожащим голосом сказала им:
— Я должна сообщить вам о несчастье, о народ правоверный! Поспешите вперед! Братья-мусульмане, стоявшие лагерем под стенами Константинии, подверглись неожиданному нападению со стороны осажденных, и притом в очень большом количестве; и теперь они совершенно разбиты. Спешите же им на помощь, иначе от главного придворного и воинов его не останется к вашему приходу и следа!
Услыхав эти слова, Даул Макан и Шаркан почувствовали, что сердца их готовы вылететь из груди от слишком сильного биения, и в полном сокрушении они бросились на колени перед святым отшельником и облобызали ноги его; и все воины зарыдали и стали испускать крики отчаяния.
Но не то было с великим визирем Данданом, ибо он один не сошел с лошади и не стал целовать рук и ног злополучного отшельника. А перед всем собранием военачальников он воскликнул громким голосом:
— Клянусь Аллахом, о мусульмане, сердце мое полно какого-то отвращения к этому странному отшельнику; и я чувствую, что он принадлежит к проклятым, к тем, для которых навсегда закрыта дверь небесного милосердия! Поверьте мне, о мусульмане, и прогоните от себя этого проклятого колдуна! Поверьте старому товарищу покойного царя Омара аль-Немана! И, не обращая больше внимания на слова этого проклятого, поспешим скорее к Константинии!
На эти слова Шаркан сказал визирю Дандану:
— Изгони из ума своего эти нехорошие подозрения, которые доказывают только, что ты не видел, как этот святой отшельник возбуждал во время битвы мужество в мусульманах и бесстрашно бросался на мечи и копья врагов. Постарайся не злословить этого святого, ибо злословие есть грех и нападки на благого человека осуждаемы. И знай, что, если бы он не был угоден Аллаху, он не мог бы обладать такою силой и выносливостью и не был бы спасен от мук, которые он переносил в подземелье.
Затем, сказав эти слова, Шаркан предложил святому отшельнику прекрасного, сильного мула с роскошно убранным седлом и сказал ему:
— Сядь на этого мула, чтобы не идти пешком, о отец наш, о святейший из отшельников!
Но коварная старуха воскликнула:
— Могу ли я думать о своем покое, в то время как тела правоверных валяются без погребения под стенами Константинии?!
И она не согласилась сесть на мула, а присоединилась к воинам и не переставала кружиться между пехотинцами и всадниками, как ищущая добычи лиса. И, кружась таким образом, она все время произносила громким голосом стихи из Корана и молитвы к Всевышнему, пока мусульмане не увидели, что навстречу им беспорядочно бежит разбитое войско, находившееся под командой главного придворного.
Тогда Даул Макан подозвал главного придворного и попросил его рассказать все подробности поражения. И главный придворный с расстройством, отраженным на лице, и с мукою в душе рассказал ему все, что произошло.
И все это было замыслом проклятой Зат ад-Давахи.
В самом деле, когда эмиры Рустем и Вахраман, начальники турок и курдов, отправились на помощь Даул Макану и Шаркану, войско, стоявшее под стенами Константинии, оказалось сильно ослабленным в числе; и вот из опасения, чтобы это не стало известно христианам, главный придворный не хотел говорить об этом даже своим воинам, ибо он боялся, чтобы из них не нашлось какого-нибудь изменника.
Но старуха, которая давно уже ожидала этого момента, подготовленного ею с величайшим трудом и предусмотрительностью, сейчас же побежала к осажденным и окликнула громким голосом одного из начальников их, находившихся на стенах, и попросила бросить ей веревку. Тогда ей бросили веревку, и она привязала к ней письмо, написанное ею царю Афридонию, в котором говорилось следующее: «Письмо это написано тончайшей, и хитрейшей, и ужаснейшей Зат ад-Давахи, самым страшным бичом Востока и Запада, царю Афридонию, благословленному самим Христом».
И затем: «Знай, о царь, что отныне спокойствие воцарится в сердце твоем, ибо я замыслила такую хитрость, которая будет окончательною погибелью для мусульман. После того как я завлекла в плен и в цепи царя их Даул Макана, брата его Шаркана и визиря Дандана и погубила войско, с помощью которого они ограбили монастырь монаха Матруны, мне удалось ослабить численность осаждающих, убедив их отослать две трети войска в долину, где они будут уничтожены победоносными воинами Христа.
Теперь же тебе остается только сделать вылазку против осаждающих и напасть на их лагерь, и сжечь их палатки, и изрубить всех их на куски, что легко удастся тебе с помощью Господа нашего Иисуса Христа и Матери Его Святой Девы. И да вознаградят Они меня когда-нибудь за все то благо, которое я приношу всему христианскому миру!»
Прочитав это письмо, царь Афридоний предался величайшей радости и приказал немедленно позвать к себе царя Гардобия, который вместе со своими войсками пришел из Кайсарии на помощь осажденной Константинии; и он прочел ему письмо Зат ад-Давахи.
На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что занимается утро, и с присущей ей скромностью умолкла.
А когда наступила
она сказала:
И он прочел ему письмо Зат ад-Давахи. Тогда царь Гардобий пришел в величайший восторг и воскликнул: — Оцени же, о царь, бесподобные хитрости кормилицы моей Зат ад-Давахи! Ведь, право, она была более полезна нам, чем наши войска; один взгляд, брошенный ею на наших врагов, устрашает их более, чем все демоны ада в день Страшного суда!
А царь Афридоний ответил:
— Да сохранит нам Христос эту неоцененную женщину и да позволит нам воспользоваться плодами хитроумных замыслов ее!
И он сейчас же приказал начальникам своего войска дать воинам сигнал к атаке и наступлению. И воины сейчас же сбежались со всех сторон и стали точить шпаги и призывать крест, и начали клясться, и богохульствовать, и безумствовать, и орать. И все вышли через главные ворота Константинии.
Увидев христиан, которые подвигались в боевом порядке и с обнаженными мечами в руках, старший придворный понял опасность; и он сейчас же призвал своих людей к оружию и сказал им такие слова:
— О мусульманские воины! Укрепите душу свою верою своей! О воины, если вы поколеблетесь, то вы погибли; если же вы будете держаться твердо, то восторжествуете! Ибо храбрость есть не что иное, как терпение на один момент; и нет такой тесноты и такой узкой вещи, которую Аллах не мог бы расширить; и я молю Всевышнего благословить вас и взглянуть на вас милосердным оком!
Когда мусульмане выслушали эти слова, мужество их сделалось беспредельным, и они воскликнули все в один голос:
— Нет Бога, кроме Аллаха!
А христиане, со своей стороны, руководимые священниками и монахами, стали призывать Иисуса Христа. И при этих смешанных криках оба войска схватились в ужасной схватке; и кровь потекла ручьями, и головы стали отлетать от тел. Тогда добрые ангелы стали на сторону правоверных, а злые ангелы стали защищать неверных; и сейчас можно было видеть, где находятся трусы и где храбрецы; и герои бросались в схватку, и одни убивали, а другие оказывались вышибленными из седел; и битва была кровопролитной, и мертвые тела устлали собой землю и громоздились целыми кучами вышиной со всадника. Но что могли сделать правоверные со всем своим геройством против бесчисленного войска проклятого Рума?! И вот к вечеру мусульмане оказались оттесненными, а палатки их сброшенными на землю, и весь их лагерь достался в руки жителям Константинии.
И тогда-то, после полного поражения, они встретили победоносное войско царя Даул Макана, шедшее из долины, где разбиты были христиане, собравшиеся у монастыря.
Тогда Шаркан призвал старшего придворного и громким голосом перед всем собранием начальников поздравил его и воздал ему хвалу за твердость в его сопротивлении, и за осторожность, с которою он поступал, и за терпение после поражения. И все мусульманские воины, собравшиеся теперь в единое сплоченное войско, дышали только надеждой на отмщение и, развернув знамена, направились к Константинии.
Когда христиане увидели приближение этого страшного войска с развевающимися знаменами, на которых были написаны слова веры, они пожелтели, как шафран, и стали жаловаться на судьбу и призывать Иисуса Христа, и Мариам, и Ханну[82], и Крест и просили своих патриархов и своих нечестивых священников молиться за них святым.
Что же касается мусульманского войска, то, подойдя к стенам Константинии, оно стало готовиться к бою. Тогда Шаркан подошел к брату своему Даул Макану и сказал ему:
— О царь времен, несомненно, что христиане не откажутся от борьбы, которой мы сами так страстно желали. И вот я хотел бы высказать свое мнение, ибо определенный план составляет суть всякого порядка и успеха.
И царь сказал ему:
— Какое желание ты хочешь высказать, о господин превосходных мыслей!
А Шаркан сказал:
— Вот какое. Лучшее расположение войск для битвы состояло бы в том, чтобы я поместился в самом центре нашего войска, как раз перед неприятельским фронтом; великий визирь Дандан будет командовать правым центром; эмир Тюркаш — левым центром, эмир Рустем — правым крылом, а эмир Вахраман — левым крылом. Ты же, о царь, останешься под покровом главного знамени, обозревая все движение, ибо ты столп наш и наша единственная надежда после Аллаха! И все мы будем служить укреплением тебе!
Тогда Даул Макан поблагодарил своего брата за высказанное им мнение и за преданность его и приказал привести его план в исполнение.
Между тем из рядов румских выехал один всадник и быстро двинулся по направлению к мусульманам. И когда он подъехал ближе, они увидели, что он сидел на муле, который подвигался быстрым шагом, и белое шелковое седло его было покрыто кашмирским ковром; а сам всадник был красивый старик, с седой бородой, с представительной наружностью, в белой шерстяной накидке. Он подъехал к тому месту, где находился Даул Макан, и сказал: