У ворот сада Диадем увидел старого сторожа, который, заметив его, встал и ответил на его поклон почтительно и дружественно. А так как ему не было известно, что принцесса Дония вошла в сад чрез потайную дверь, то он и сказал Диадему:
— Сад этот — твой сад, я же — раб твой!
И отворил он ему двери, приглашая войти. Потом он снова запер двери и сел на свое обычное место, славя Аллаха и Его творения.
Диадем же поспешил все сделать так, как советовала ему старуха: он спрятался в чащу, которую она указала ему, и ждал там появления принцессы.
Вот что было с Диадемом.
А с Сетт Донией случилось вот что.
Старуха, гуляя с ней, сказала ей:
— О госпожа моя, я хочу сказать тебе нечто такое, что даст тебе возможность полнее наслаждаться видом этих прекрасных деревьев, этих плодов и этих цветов.
Дония сказала:
— Я готова выслушать тебя, добрая моя Дуду.
А та сказала ей:
— Ты, право, должна бы отослать во дворец всех этих служанок, которые мешают тебе свободно наслаждаться воздухом и этой дивной свежестью. Они только стесняют тебя.
Дония сказала:
— Ты говоришь правду, о кормилица!
И сейчас же Сетт Дония знаком отослала всех служанок. И таким образом, с одною только кормилицей, принцесса Дония подошла к чаще, где укрывался Диадем. И Диадем увидел принцессу Донию; с одного взгляда мог он судить о ее красоте и так был поражен ею, что тотчас же лишился чувств.
А Дония продолжала свою прогулку и приблизилась к тому месту, где находилась зала, в которой визирь велел нарисовать сцену с птицеловом; и по настоянию Дуду она вошла туда в первый раз в своей жизни, так как никогда ранее не интересовалась помещением, предназначенным для дворцовых служителей.
При виде живописи на стенах Сетт Дония пришла в беспредельное волнение и воскликнула:
— О Дуду, о, взгляни! Это мой тогдашний сон, но совершенно наоборот! Аллах! Йа Рабби![107] Как потрясена душа моя! — И, стараясь умерить биение своего сердца, она села на ковер и сказала: — О Дуду, неужели я ошиблась? Неужели это просто только злой Иблис насмеялся над моей легкомысленной верой в сны?
А кормилица сказала:
— Бедное дитя мое! Однако моя старческая опытность предупреждала тебя, что ты заблуждаешься! Пойдем же погулять еще теперь, когда солнце садится и свежесть мягче в благоухающем воздухе.
Тем временем Диадем пришел в себя и, как советовала ему Дуду, медленно прогуливался с равнодушным видом, как будто любуясь только красотой вида.
На повороте одной из аллей Сетт Дония увидела его и воскликнула:
— О кормилица! Видишь ли ты этого молодого человека? Посмотри, как он хорош собой! Быть может, ты знаешь, кто он, скажи мне!
Та же отвечала:
— Я не знаю его, но, судя по его наружности, это, должно быть, царский сын. Ах, госпожа моя, как он дивно хорош! Ах, как хорош! Ах, душа моя, как хорош!
А Сетт Дония сказала:
— Он прекрасен! Это совершенство!
А старуха:
— Совершенство! Счастлива его возлюбленная!
И украдкой она сделала знак Диадему, давая понять, что он должен уйти из сада и вернуться к себе. И Диадем понял и пошел к выходу, между тем как принцесса Дония следила за ним взглядом и говорила своей кормилице:
— Чувствуешь ли ты, Дуду, какая перемена совершается во мне? Возможно ли, что я, Дония, могу испытывать такое волнение при виде мужчины?! О кормилица, я сама чувствую, что это захватило меня и что теперь я сама буду просить тебя о помощи!
Старуха же сказала:
— Да смутит Аллах проклятого искусителя! Вот, о госпожа моя, ты и попалась в сети! Но как же прекрасен самец, который освободит тебя!
А Дония сказала:
— О Дуду, добрая моя Дуду, ты непременно должна привести ко мне этого красивого молодого человека! Я хочу принять его только из твоих рук, кормилица, милая кормилица! Беги за ним скорее, молю тебя! И вот тебе тысяча динариев и одежда в тысячу динариев! А если ты откажешь мне, я умру!
Старуха ответила:
— Возвращайся же во дворец и предоставь мне действовать по моему разумению. Обещаю тебе устроить этот дивный союз.
И тотчас же оставила она Сетт Донию и вышла за Диадемом, который встретил ее радостно и начал с того, что дал ей тысячу золотых динариев. А старуха сказала ему, что случилось то-то и то-то, и рассказала ему, в каком волнении была Сетт Дония и о чем они говорили.
А Диадем спросил:
— Но когда же мы соединимся?
А она ответила:
— Завтра непременно.
Тогда он подарил ей еще платье и другие вещи на тысячу золотых динариев, а она приняла, говоря:
— Я сама приду за тобою в удобный час.
И поспешила она вернуться к своей госпоже Донии, которая ждала ее с тоской и нетерпением, и сказала ей:
— Какие же вести принесла ты мне, Дуду, от друга?
А та ответила:
— Мне удалось напасть на его след и поговорить с ним. Завтра же приведу его к тебе.
Тогда Сетт Дония почувствовала себя на вершине счастья и дала кормилице тысячу динариев и подарков на другую тысячу. И в эту ночь все трое уснули, с душою, напоенною сладкой надеждой и удовольствием.
Едва успело наступить утро, как старуха была уже у поджидавшего ее Диадема. Она развязала сверток, принесенный ею с собой, и вынула женское платье, в которое одела Диадема, а потом завернула его всего в большое покрывало и завесила лицо его густым хиджабом[108]. Потом она сказала ему:
— Теперь подражай движениям женщин, покачивающим бедрами вправо и влево, и делай маленькие шаги, как молодые девушки. А главное, предоставь мне одной отвечать на вопросы людей и ни под каким видом не подавай голоса!
И Диадем обещал повиноваться.
Тогда они вышли оба и шли, пока не добрались до ворот дворца, сторожем которого был сам старший евнух. Увидав незнакомку, старший евнух спросил старуху:
— Кто же эта молодая особа, которую я никогда не видел? Вели ей подойти ко мне, чтобы я осмотрел ее. Приказ точен, и я должен всю ее ощупать, а если нужно, то и обнажить, как всех новых невольниц, за которых обязан отвечать. Эту я не знаю, дай же мне ощупать ее везде и рассмотреть своими глазами!
Но старуха воспротивилась, говоря:
— Что такое ты говоришь, о начальник дворца! Разве тебе неизвестно…
Но тут Шахерезада увидела, что наступает утро, и, скромная, как всегда, не продолжала своего повествования.
А когда наступила
она сказала:
Что такое ты говоришь, о начальник дворца! Разве не знаешь ты, что за этой невольницей послала сама Сетт Дония, так как она искусная вышивальщица? И разве тебе неизвестно, что это одна из тех, которые вышивают на шелковых материях дивные рисунки для принцессы?
Но евнух нахмурился и сказал:
— Мне нет дела до вышиваний! Я непременно должен ощупать новопришедшую и осмотреть ее спереди, сзади, сбоку и сверху донизу.
При этих словах старуха пришла в крайнее бешенство и, став перед евнухом, сказала ему:
— А я еще всегда считала тебя образцом вежливости и хорошего обращения! Что же такое вдруг случилось с тобой? Или ты хочешь, чтобы я велела выгнать тебя из дворца?
Потом, обращаясь к переодетому Диадему, она закричала ему:
— Дочь моя, извини нашего начальника! Он, верно, шутит! Проходи же без боязни!
Тогда Диадем прошел в двери, покачивая бедрами и улыбаясь из-под хиджаба старшему евнуху, который остолбенел при виде его красоты, сквозившей через плотную ткань. И под руководством старухи он вошел в коридор, потом очутился в галерее, потом в других коридорах и других галереях, пока не дошел в конце седьмой галереи до залы, выходившей во двор семью дверями с опущенными занавесами.
И старуха сказала ему:
— Считай двери одну за другой, и ты найдешь, о юный купец, то, что дороже всех богатств земли, девственный цветок, молодое тело и сладость, носящую имя Сетт Дония!
Тогда переодетый в женское платье Диадем сосчитал двери и вошел в седьмую. И, опустив за собою занавес, он приподнял покрывало, скрывавшее его лицо. В эту минуту Сетт Дония лежала на диване и спала. И одеждой ей служила лишь ее белая, как жасмин, кожа. И веяло от нее призывом к неведомым ласкам. Тогда Диадем быстрым движением освободился от стеснявших его одежд и, гибкий и стройный, бросился к дивану и обнял спавшую принцессу. И крик испуганной, внезапно пробужденной девушки заглушен был пожиравшими ее губами. Так произошла первая встреча прекрасного принца Диадема и принцессы Донии посреди бедер, которые обнимали друг друга, и дрожащих ног. И так продолжалось целый месяц, и с обеих сторон не прерывались звонкие поцелуи и смех, благословлявшие Создателя всего прекрасного на земле.
Вот все, что было с ними.
Что же касается визиря и Азиза, то они до самой ночи с тоскою и тревогой ждали возвращения Диадема. А когда увидели, что он не возвращается, еще более встревожились. Когда же и утром не получили никаких вестей о смельчаке, то перестали и сомневаться в его гибели и не знали, что им делать. И Азиз сказал глухим голосом:
— Никогда уже не отворятся двери дворца и не выйдет из них господин наш! О, что нам делать теперь?
Визирь ответил:
— Ждать еще и не трогаться с места!
И они ждали целый месяц, не спали и не ели и оплакивали непоправимое несчастье. А когда месяц подошел к концу и никаких вестей о Диадеме не было, визирь сказал:
— Дитя мое, какое горестное и трудное положение! Я полагаю, что все-таки лучше возвратиться в страну нашу и сообщить царю о несчастье; если же мы не сделаем этого, то он может упрекнуть нас за то, что не сообщили ему обо всем.
И тотчас же собрались они в путь и уехали в Зеленый город, столицу царя Сулейман-шаха. Как только они прибыли туда, сейчас же отправились во дворец и рассказали царю обо всем и о несчастном конце приключения. И умолкли они и разразились рыданиями.
При этом ужасающем известии царь Сулейман-шах почувствовал, что весь мир рушится под ним, и сам упал без чувств. Но к чему теперь слезы и сожаления? Поэтому царь Сулейман-шах, подавляя свое горе, которое грызло ему печень, и затемняло душу, и заслоняло весь мир от его глаз, поклялся отомстить за смерть сына своего Диадема неслыханной местью. И тотчас же велел он глашатаям созвать всех людей, способных владеть мечом или копьем, и все войско с его военачальниками; и велел он приготовить все принадлежности войны, палатки и слонов; и, сопровождаемый всем своим народом, чрезвычайно любившим его за щедрость и справедливость, он пустился в путь к Камфорным и Хрустальным островам.