А в это самое время во дворце, в котором сияло счастье, Диадем и Дония продолжали любить друг друга все сильнее и сильнее и поднимались с ковра лишь для того, чтобы вместе пить и петь. И так продолжалось шесть месяцев. Однажды, когда любовь к подруге восхитила его до беспредельности, Диадем сказал Донии:
— О обожаемая всем существом моим, нам недостает только одного, для того чтобы любовь наша была совершенна!
Она же с удивлением сказала:
— О Диадем, свет очей моих, можешь ли ты еще чего-нибудь желать?! Разве у тебя нет моих губ и моей груди, моих бедер, и всей моей плоти, и моих рук, которые обнимают тебя, и моей души, которая желает тебя?! Если ты желаешь еще каких-нибудь мне неизвестных знаков любви, почему же не скажешь ты? И тогда увидишь, сумею ли исполнить твое желание.
Диадем сказал:
— Ягненок мой, дело не в том. Позволь же поведать тебе, кто я. Знай, о принцесса, что я царский сын, а не базарный купец. И отец мой — царь Сулейман-шах, властитель Зеленого города и Испаганьских гор. И он сам прислал своего визиря к отцу твоему Шахраману просить для меня руки твоей. Помнишь ли, что ты отказалась от этого брака и грозила смертью евнуху, заговорившему об этом с тобою? Приведем же теперь в исполнение то, в чем отказало нам прошедшее, и поедем затем вместе в зеленый Испагань![109]
В ответ на эти слова принцесса Дония еще радостнее обняла прекрасного Диадема и выразила ему самым несомненным образом свою покорность и повиновение. Потом оба в эту ночь заснули в первый раз, между тем как в течение прошедших десяти месяцев утренний свет заставал их обнимающимися, целующимися и предающимися подобным занятиям.
В то время как влюбленные спали, солнце уже встало и весь дворец был на ногах, а отец принцессы, царь Шахраман, сидел на подушках своего трона, окруженный эмирами и вельможами своего царства, и принимал в тот день членов ювелирного цеха с их старшиною во главе. И старшина этот поднес царю удивительный футляр, заключавший более чем на сто тысяч динариев бриллиантов, рубинов и изумрудов.
И царь Шахраман был чрезвычайно доволен подарком и позвал старшего евнуха и сказал ему:
— Вот, Кафур, отнеси это госпоже твоей Сетт Донии. И вернись сказать мне, пришелся ли по вкусу ей этот подарок.
И тотчас же евнух Кафур пошел в отдельный флигель дворца, в котором жила одна только принцесса Дония.
Подойдя к комнате принцессы, Кафур увидел у дверей, на ковре, кормилицу Дуду, охранявшую двери своей госпожи; а все другие двери были заперты, и занавесы спущены. И евнух подумал: «Что это значит, что они спят до такого позднего часа, тогда как обыкновенно этого с ними не бывает?»
Потом, не желая возвращаться к царю без ответа, он перешагнул чрез старуху, растянувшуюся у дверей, толкнул дверь и вошел в комнату принцессы. Каково же было его изумление, когда он увидел Сетт Донию спящей обнаженною в объятиях молодого человека!
Увидев это, Кафур вспомнил о наказании, которым грозила ему Сетт Дония, и евнух подумал в душе своей: «Так-то ненавидит она мужской пол! Теперь мой черед, если будет на то воля Аллаха, отомстить за мое унижение!»
И он тихонько вышел, затворив дверь, и явился к царю Шахраману. А царь спросил его:
— Что же сказала твоя госпожа?
Евнух сказал:
— Вот ящичек.
И удивленный царь спросил:
— Так дочь моя не хочет ни драгоценных камней, ни мужей?
Но негр сказал:
— Уволь меня, о царь, от ответа при всем этом собрании.
Тогда царь велел очистить залу и оставил при себе одного визиря; и евнух сказал:
— С госпожой моей Сетт Донией так-то и так-то! Но поистине, молодой человек очень хорош собою!
При этих словах царь Шахраман ударил одной рукой о другую, широко раскрыл глаза и воскликнул:
— Это уж слишком! — А потом прибавил: — Ты видел их, о Кафур?
Евнух ответил:
— Собственными глазами!
Тогда царь сказал:
— Это ни на что не похоже!
И приказал он евнуху привести в тронную залу обоих виновных. И евнух немедленно исполнил приказание. Когда любовники явились к царю, он сказал им, задыхаясь от гнева:
— Так, значит, это правда?!
И больше ничего он не мог сказать, а схватил обеими руками свою большую саблю и хотел броситься на Диадема. Но Сетт Дония обняла своего милого и прильнула к его устам и потом закричала отцу своему:
— Если так, убей нас обоих!
Тогда царь снова сел на свой трон и приказал евнуху отвести Сетт Донию в ее покои. И сказал он Диадему:
— Негодяй и развратитель! Кто ты? И кто отец твой? И как смел ты явиться к моей дочери?
Тогда Диадем сказал:
— Знай, о царь, что если ты желаешь смерти, то и твоя смерть последует за моей немедленно, а царство твое будет уничтожено!
И закричал царь вне себя от гнева:
— Это каким образом?
А тот сказал:
— Я сын Сулейман-шаха! И как было написано, я взял то, в чем мне отказали! Подумай же, царь, прежде чем решиться на мою гибель!
При этих словах царь смутился и стал советоваться со своим визирем. Но визирь сказал:
— Не верь, о царь, словам этого обманщика! Одна лишь смерть может служить достойным наказанием за вероломство такого ублюдка! Да смутит и проклянет его Аллах!
Тогда царь приказал меченосцу:
— Отруби ему голову!
На этом месте своего повествования Шахерезада увидела, что наступает утро, и, по обыкновению, скромно умолкла.
Но когда наступила
она сказала:
Тогда царь приказал меченосцу:
— Отруби ему голову!
И погиб бы Диадем, если бы в ту минуту, как меченосец занес уже меч, не объявили царю о прибытии двух послов от царя Сулейман-шаха, просивших о допущении их в залу. Эти же два посла предшествовали самому Сулейман-шаху, шедшему во главе всего своего войска. А послами были не кто иные, как визирь и молодой Азиз. Когда же их допустили и они узнали сына своего царя, принца Диадема, то едва не лишились чувств от радости, и бросились к его ногам, и обняли их. А Диадем велел визирю и Азизу встать, обнял их и в нескольких словах объяснил им, в чем дело; и они также рассказали ему обо всем случившемся и объявили царю Шахраману о скором прибытии царя Сулейман-шаха и всего его войска.
Когда царь Шахраман понял, какой опасности подверг бы себя, если бы казнил Диадема, тожество которого было теперь очевидным, он поднял руки к небу и благословил Аллаха, остановившего руку меченосца. Потом он сказал Диадему:
— Сын мой, извини старика, не знавшего, что хочет сделать. Но виноват мой бедовый визирь, которого я сейчас же велю посадить на кол.
Тогда принц Диадем поцеловал у него руку и сказал ему:
— О царь, ты отец мне, и скорее мне следовало бы просить у тебя прощения за причиненное тебе волнение!
Царь же сказал:
— Виноват этот проклятый евнух, которого я велю распять на гнилой доске, не стоящей и двух драхм!
Тогда Диадем сказал:
— Что касается евнуха, то он того заслуживает! Но визиря следует казнить в следующий раз, если он опять провинится.
Тогда Азиз и визирь стали ходатайствовать о прощении и евнуха, который не помнил себя от страха; и из уважения к визирю царь простил евнуха Кафура.
Тогда Диадем сказал:
— Самое важное — это успокоить тревогу дочери твоей Сетт Донии, которую я люблю, как душу свою!
И царь сказал:
— Я сейчас же иду к ней сам!
Но прежде он распорядился, приказав своему визирю, эмирам и придворным вельможам, сопровождать принца Диадема в хаммам и мыть его самим, чтобы привести его в приятное расположение духа. Потом он поспешил в покои Сетт Донии, которую увидел в ту минуту, как она собиралась поразить себя в сердце острием меча, рукоятка которого упиралась в пол. При таком зрелище царь почувствовал, что разум готов покинуть его навеки, и закричал дочери:
— Он спасен! Сжалься над отцом своим, дочь моя!
Услышав это, Сетт Дония бросила меч, поцеловала руку отца своего, а отец рассказал ей обо всем только что случившемся. Тогда она сказала:
— Я успокоюсь лишь тогда, когда увижу моего милого!
И царь поспешил, как только вернулся Диадем из хаммама, отвести его к принцессе Донии, которая бросилась к нему на шею; и в то время как влюбленные обнимались, царь скромно притворил за ними двери. Потом он вернулся к себе во дворец, чтобы велеть сделать необходимые приготовления к прибытию царя Сулейман-шаха, к которому поспешил отправить визиря и Азиза, чтоб объявить о благополучном положении дел, и в то же время не забыл послать ему сто великолепных коней, сто одногорбых верховых верблюдов, сто юношей, сто девушек, сто негров и сто негритянок.
И только после всего этого царь Шахраман вышел сам навстречу царю Сулейману-шаху и взял с собой принца Диадема; в сопровождении многочисленной свиты они вдвоем вышли из города. И, увидев их, царь Сулейман-шах пошел им навстречу и воскликнул:
— Слава Аллаху, дозволившему моему сыну достигнуть цели!
Потом оба царя дружески обнялись; а Диадем бросился на шею к отцу своему, плача от радости; и отец тоже плакал. Потом стали есть, пить и беседовать в полном удовольствии. А затем позвали кади и свидетелей и тут же составили брачный договор Диадема и Сетт Донии. По случаю бракосочетания щедро одарили воинов и народ, и сорок дней и сорок ночей город оставался украшенным и освещенным. И среди всех этих радостей и празднеств Диадем и Сетт Дония отныне могли беспрепятственно и бесконечно любить друг друга.
Но Диадем не забывал услуг друга своего Азиза; и после того как отправил целый конвой с Азизом к давно оплакивавшей его матери, он уже не хотел более расставаться с ним. А по смерти царя Сулейман-шаха, когда Диадем в свою очередь вступил на престол и сделался царем Зеленого города и Испаганьских гор, он назначил Азиза великим визирем своим; а старого сторожа — главным управителем своего царства, а базарного шейха — старшиною всех ремесленных обществ. И жили они все в счастье до самой своей смерти, единственного бедствия, которое непоправимо.