Пятикратно вышедшая замуж героиня рассказа «Батская ткачиха», самого запоминающегося из «Кентерберийских рассказов» Чосера, развивает тему Старухи из «Романа о Розе» (бывшей проститутки, ставшей сводницей, которая дает советы влюбленному).
Чтоб рассказать и горесть и напасти
Моей судьбы, не надо мне, к несчастью,
Ни на кого ссылаться: пять ведь раз
На паперти я верной быть клялась[63].
Эти строки обращаются к читателю напрямую, вовлекая его в актуальную для того времени общественную дискуссию. Ткачиха называет девственность одной из главных добродетелей, но при этом заявляет, что сама не создана для нее: «Зачем любовь грехом сильна, коварством?»[64] Она цитирует женоненавистнические трактаты тысячелетней давности (которые, по-видимому, зачитывал ей пятый муж, смазливый молодой студент) и перечит им с невозмутимой уверенностью, ничуть не смущаясь тем, что каждым словом, каждым воспоминанием она показывает себя именно такой, какой мизогинные тексты и фаблио презрительно изображали женщину – приземленной, жадной до жизни, секса и власти.
Среди рассказов всех кентерберийских паломников с королем Артуром связана история именно Ткачихи, а не изысканной Аббатисы с девизом Amor Vincit Omnia[65] на фермуаре; не Юриста, не Франклина и даже не Рыцаря. Но какой из этого следует вывод? Рыцарь, посланный Гвиневрой узнать, чего больше всего хотят женщины, возвращается с ответом, что они хотят господствовать над своими мужьями… Собственно, как и Ткачиха.
«Фрагменты», из которых состоят «Кентерберийские рассказы» в том виде, в каком мы знаем их сегодня, по-видимому, были собраны воедино Чосером в конце 1380-х годов, когда он оставил пост таможенного контролера и переехал в Кент, продолжая исполнять функции доверенного лица в делах короля Ричарда II. В 1387 году королевская рента его жены Филиппы, по-видимому, подошла к концу: возможно, потому что на фоне напряженной политической жизни тех лет ее муж стал пользоваться меньшей благосклонностью при дворе, или же просто потому, что Филиппа Чосер умерла. В 1394 году умерла и бывшая покровительница Филиппы, Констанция Кастильская, а два года спустя Джон Гонт женился на своей давней любовнице Екатерине Суинфорд, невестке Чосера.
Представить историю Гонта и Екатерины как куртуазный роман можно лишь с большой натяжкой. Примечательно, что Гонт в принципе решился на такой шаг, узаконив детей от этого союза[66]. Можно сказать, что первый и третий брак Гонта ознаменовались присутствием романтической любви. Как бы то ни было, в начале 1399 года Джон Гонт умирает. Примерно через восемь месяцев после этого его сын Генрих Болингброк свергает неудачливого Ричарда II, провозглашает себя Генрихом IV и становится основателем династии Ланкастеров, которая будет править Англией в течение дальнейших 60 лет. А в следующем 1400 году умирает и сам Чосер.
Впервые поставить под сомнение идеал куртуазной любви всего через пару лет после смерти Чосера предстояло женщине. Она начала создавать сочинения не с патриархальных или откровенно христианских позиций, а в русле тех представлений, которые сегодня мы бы назвали исключительно феминистскими. Кристина Пизанская, дочь ученого итальянского происхождения, благодаря успеху отца оказалась при дворе короля Франции и вышла замуж за его секретаря. Но после ранней смерти мужа Кристина осталась молодой вдовой, которой нужно было содержать семью, и стала первой женщиной в Европе, зарабатывавшей на жизнь своим проворным и отточенным пером. В 1399 году она пишет «Послание богу любви», полное возмущения тем, что многие писатели, включая автора знаменитого «Романа о Розе», несправедливо критикуют женщин. Излишне говорить, что богу любви оказывается вполне достаточно ее доводов и он отлучает критиканов от своего «двора». Но дальше Кристина несколько застревает на этой теме. Сначала она пишет «Спор двух влюбленных», в котором разочарованный рыцарь и по-юношески оптимистичный оруженосец спорят о том, приносит ли любовь счастье или, напортив, несчастье. Потом из-под ее пера выходит поэма «Герцог истинных влюбленных», герой которой, прославляя супружескую любовь, так сильно предан куртуазному идеалу, что воспевает платонический роман замужней женщины с молодым мужчиной. Кристина усиленно ищет свой голос, и этот голос явно не может принадлежать женщине, скованной рамками куртуазных идей.
В «Слове о Розе», написанном в 1402 году, Кристина Пизанская изобразила спор двух авторитетных мужчин о морали или аморальности «Романа о Розе». (Кристину можно назвать журнальным колумнистом XV века, освещавшим самые разные темы от собственного умственного развития до военной тактики: тогда, как и сегодня, общественная полемика позволяла зарабатывать деньги.) Она утверждала, что работа де Мёна несправедлива, поскольку огульно очерняет женщин; что он не уважает брак и выступает за распущенность. На ее открытое письмо откликнулся не кто иной, как секретарь короля, государственный деятель и гуманист Гонтье Коль, называвший де Мёна своим «главным учителем». Он утверждал, что за взглядами Кристины могут стоять ее единомышленники, которые не осмеливались напасть на де Мёна сами, но «желали использовать [Кристину] в качестве козла отпущения». При этом он призывал ее «отказаться от обвинений, которые вы осмелились выдвинуть». Двумя днями позже Коль снова написал Кристине, убеждая ее «отступиться от явного заблуждения и безрассудного безумия, в которые вы впали из-за самонадеянности, высокомерия и гордыни, как женщина, всецело управляемая эмоциями».
Впрочем, Кристине не было свойственно ничего из перечисленного. Если Коль ссылался на «скудость способностей» на том основании, что она была женщиной, она отвечала ему: «знайте, что я не считаю это ни преступлением, ни малейшим упреком, в знак уважения к благородной памяти и постоянно исполняемым новым деяниям самых мудрых и доблестных дам, которые всецело достойны похвалы». Мышь, писала она, может напасть на льва; несмотря на все хорошее, что можно найти в «Романе о Розе», «я утверждаю, что он может вызывать лишь порочное и извращенное поощрение гнусных нравов и распутной жизни на основании доктрин, полных лжи». Когда полемика набрала определенную силу, Кристина отправила копию переписки французской королеве Изабелле, и в конце концов на сторону Кристины встал канцлер Парижского университета Жан Жерсон, написав трактат, осуждающий «Роман о Розе».
Главным итогом этой дискуссии стало то, что благодаря ей Кристина обрела великую миссию: защищать репутацию женщин от церковных женоненавистников, чьими руками до тех пор писалась история, – то, что пыталась делать, хоть и гораздо грубее, Батская ткачиха Чосера. На знаменитой иллюстрации в одном из сочинений Кристины она изображена пишущей в своем кабинете, перед ней – открытая незаконченная книга, в руке – перо, а у ног, среди складок ее фирменной синей мантии – маленькая собачка. Насыщенный синий оттенок, которого добивались с помощью чрезвычайно дорогого ультрамаринового пигмента, многократно повторяется в изображениях Кристины по всему тексту, указывая на ее высокий статус, так же как и белый головной убор с рогами, который могла носить только аристократка. Со времен святого Луки из Линдисфарнского Евангелия поза пишущего в изображениях средневековых мыслителей-мужчин служила дополнительному укреплению их авторитета. Позже Кристина писала, как в том же самом кабинете взяла в руки сборник классической поэзии (книги все еще были редкостью, но теперь она имела доступ к королевской библиотеке) и была потрясена неприязненными изображениями женщин, которые там обнаружила.
Именно это переживание привело ее к написанию знаменитой «Книги о граде женском», опубликованной в 1405 году. В ней Кристина перечисляет знаковых женщин от бесстрашных амазонок до некой Анастасии, художницы, которая, возможно, создала портрет самой Кристины; от библейских Юдифи и Эсфири и женщин-святых до современных ей дам-аристократок. Книга оставалась иконой феминистской мысли вплоть до XVI века и позже. В королевской библиотеке Тюдоров наверняка имелось несколько произведений Кристины Пизанской, а на стенах дворца Елизаветы I висели гобелены с изображениями из «Книги о граде женском». Однако часть советов из следующего труда Кристины «Сокровища града женского» вполне могли умиротворить ее самого резкого критика. Люби и уважай мужа, кем бы он ни был. «Незаконная любовь» влечет за собой множество опасностей, а подозрение в грехе почти так же разрушительно, как и сам проступок.
«Не уповай на тщетные фантазии, как это делают многие молодые женщины, позволяя себе верить, что нет ничего дурного в любви с нежной страстью, лишь бы она не сопровождалась какими-либо греховными поступками… Будучи лишь заподозренными в такой любви – при том, что истина так и не была обнаружена – [эти благородные дамы] потеряли не только честь, но и жизнь». Не думай, что можешь подарить мужчине доблесть, не поощряй его, рискуя своей репутацией, не тверди себе, что приобретаешь «настоящего друга и покорного слугу». «Некоторые мужчины утверждают, что, совершая великие подвиги, они служат своим дамам. Я же утверждаю, что они служат только себе». Вряд ли найдется более явное опровержение теории куртуазной любви – или, как покажет следующее столетие, опровержение, более актуальное для английских королевских дам.
Едва отойдя от всеобъемлющего гуманизма Чосера, легко усмотреть в сочинениях Кристины борьбу с ветряными мельницами. Решить, с одной стороны, что идеал куртуазной любви был поставлен на службу более широкой и реалистичной цели насаждения любви в браке, а с другой – что ему отводилась подобающая роль изысканной литературной игры. Однако пыл и широта, с которыми распространялась полемика вокруг работы Кристины Пизанской, опровергают эту удобную теорию.