оша, чтобы Бог дал ей сыновей.
Если история английских королев предлагала Анне на выбор несколько образцов для подражания – с одной стороны, вереница кротких жен-матерей, а с другой – сборище ведьм и распутниц, – темперамент Анны и ее путь к трону почти наверняка гарантировали, что она попадет во вторую группу. Как сообщил Шапюи некий источник, Генрих сказал одному из придворных, что в этот брак его «заманили с помощью sortilèges». Возникает вопрос, следует ли переводить это слово как «колдовство» или просто как «пророчество», то есть обещание Анны родить сыновей. Но, как мы уже убедились, в прошлом веке и других королев неоднократно обвиняли в колдовстве.
Анна прекрасно осознавала свою уязвимость. В январе, полностью изменив линию поведения, она приказала больше не требовать, чтобы бывшая принцесса Мария признала свою сводную сестру Елизавету вышестоящей по рангу. Более того, Анна, должно быть, понимала, что, в то время как она, по выражению Джорджа Уайетта, «обрела новое величие и поэтому больше не участвовала в интрижках», Генрих увлекся Джейн Сеймур, одной из ее фрейлин, ожидающих своего часа. Один француз, гостивший при английском дворе в октябре 1535 года, сообщал, что чувства Генриха к Анне «не столь сильны, как раньше, и тают с каждым днем, потому что у него появились новые любовные дела».
Анна своими руками посеяла семена своего одиночества. То же самое изменение правил, которое сделало возможным ее восхождение на трон королевы, откроет путь и для Джейн Сеймур, Кэтрин Говард, Екатерины Парр… Такова оказалась куртуазная любовь: по иронии судьбы, те самые убеждения, которые должны были привести к возвышению женщин, в конечном итоге повлекли за собой их пагубную взаимозаменяемость.
13«Запятнанная королева»: апрель – май 1536 г.
Образный строй куртуазной любви с ее номинальным доминированием женщины маскировал явное неодобрение возвышения Анны, нарушавшего все общественные устои. Но как для взлета Анны, так и для ее падения куртуазная любовь предоставила целый арсенал средств, с помощью которых действовали совсем другие силы.
Падению Анны также способствовало изменение международного климата. После смерти Екатерины Арагонской, как однажды грубовато заметил Генрих в разговоре с Шапюи, у ее племянника Карла V не было причин беспокоиться об английских делах. Генрих мог восстановить дипломатические отношения с Карлом без возобновления отношений с его тетей. Отныне трудность заключалась во франкофильской направленности Анны.
Мысль о Франции долгое время манила и отталкивала англичан одновременно. За несколько лет до этого у Генриха возникли опасения, что некоторые его фавориты стали злоупотреблять нездоровым подражанием французским обычаям, в результате чего он произвел при дворе настоящую чистку. Есть даже вероятность, что беспокойство по поводу офранцуживания Анны было окрашено представлениями о властных французских королевах прошлого – Изабелле и Маргарите.
Нельзя сказать, что Франция целиком и полностью поддерживала королеву Анну, как ей хотелось верить. В конце концов, в ее жилах попросту не текла королевская кровь. Не желая вступать в споры с папой римским по поводу расторжения брака Генриха, французы, очевидно, – к ужасу Анны – по-прежнему ставили выше ее дочери Елизаветы официально незаконнорожденную принцессу Марию, которая, как они предполагали, могла выйти замуж за их дофина. Весьма прохладно они отнеслись и к предложению выдать Елизавету хотя бы за одного из младших сыновей Франциска. Весной 1536 года уязвленная Анна сочла политически верным шагом обратиться к поддержке проимперской политики. 18 апреля представитель Карла V Эсташ Шапюи был вынужден сделать то, чего он долгое время избегал, – заметить королеву Анну во время случайной встречи в часовне, обменявшись «взаимным почтением, как того требует вежливость».
Со стороны Генриха поступали противоречивые сигналы. 24 апреля он подписал поручение Кромвелю расследовать «тайные предательские заговоры». Возможно, на тот момент король уже интересовался перспективой расторжения брака, но на следующий день после выдачи этого поручения он написал одному из своих зарубежных представителей, что существуют «вероятность и признаки того, что Бог пошлет нам наследников мужского пола… через нашу дражайшую и любимейшую жену, королеву».
Другими словами, неясно, устал ли Генрих от Анны или проблема заключалась в прямо противоположном: в том, что его непреходящая преданность Анне угрожала всем остальным при английском дворе. Однако уже спустя неделю события начнут разворачиваться стремительно.
В течение недель, когда проблемы Анны все больше усугублялись, был принят закон, разрешавший конфискацию богатств у небольших монастырей. Между Анной и Томасом Кромвелем разгорелся спор о том, куда следует направить доходы от конфискации.
До сих пор ее интересы развивались в одном русле с интересами Кромвеля, но теперь их пути разошлись. Анну интересовали образование и социальные реформы, Кромвеля – укрепление монархии, а перенаправление монастырских богатств в королевскую казну могло бы придать ей немалый политический вес.
Один из крупнейших споров по вопросу падения Анны заключается в том, кто был его главным виновником: Томас Кромвель или король Генрих. Позже, по свидетельству Шапюи, Кромвель заявлял, что он «намеревался продумать и спланировать указанное дело», но при этом из контекста становилось ясно, что разрешение на это он, скорее всего, получил от Генриха. Если бы Кромвель теперь воспринимал Анну как своего врага, это был бы опасный враг: женщина, которая, по мнению многих, отстранила от власти его бывшего господина Уолси. По незабвенному выражению великого биографа Анны Болейн Эрика Айвза, она «стала лидером оппозиции». Но падение Анны спасло бы Кромвеля только в том случае, если бы оно также привело к падению других членов фракции Болейнов. И, как это часто бывало в придворной политике, члены двух групп с кардинально разными интересами на короткое время стали попутчиками. 3 марта членом Тайного совета был назначен Эдвард Сеймур: теперь у него (и, следовательно, у его сестры Джейн) были покои с легким доступом к покоям Генриха.
2 апреля 1536 года Джон Скип, альмонарий Анны, произнес перед тайными советниками проповедь о том, как Аман, злобный советник библейского царя Артаксеркса, почти убедил того в необходимости массового убийства евреев, и только жена Эсфирь смогла его отговорить. В Амане легко было узнать Томаса Кромвеля. Анна тоже, очевидно, знала, что существует опасность, которую нужно предотвратить, и не в ее характере было отступать от намечающейся конфронтации. Но на этот раз привычка сослужила ей дурную службу.
По жутковатому совпадению, день, когда события достигли максимального накала, оказался последним днем апреля – канун легендарного Первомая. В этот день между Анной и Генрихом произошел открытый конфликт: Александр Алезиус позже рассказывал Елизавете I: «Ваша набожнейшая мать, с Вами, еще совсем маленькой, на руках, заклинала о чем-то светлейшего короля, Вашего отца, из открытого окна… их лица и жесты недвусмысленно свидетельствовали о том, что король был разгневан».
В тот же день Анна умоляла одного из придворных по имени Генри Норрис поклясться перед ее капелланом, что она «женщина благопристойная». Зачем это было нужно? Норрис («нежный Норрис», как называл его Уайетт) был довольно видным вельможей при дворе: он входил в ближайшее окружение Анны и служил королевским камергером стула – одним из тех приближенных, которым Генрих доверял больше всего. Кроме того, он был одним из главных членов фракции Болейнов и, следовательно, потенциальной целью намерений Кромвеля.
Накануне, беседуя с Норрисом о нерасторопности его ухаживаний за Мэдж Шелтон, Анна бросила фразу: «Вы будто ждете у моря погоды. Ведь если бы с королем случилось несчастье, вы бы желали заполучить меня в жены». Похоже, Анна начала терять хватку в легкомысленной куртуазной игре. В анонимном средневековом романе «Идер» король Артур требует у Гвиневры сказать ему, за кого она выйдет замуж, если он умрет. Когда она признается, что предпочла бы Идера, Артур собирается его уничтожить. Что еще важнее, в соответствии с Актом об измене, введенным Генрихом в 1534 году, любые слова, предполагавшие причинение вреда королю, считались предательством.
В тот же решающий день 30 апреля Генрих решает отложить запланированную поездку в Кале с Анной. Однако в противовес этому решению официальное объявление гласит, что поединки в честь Первомая все равно должны состояться под председательством короля и королевы, как обычно. Первомай – праздник куртуазной любви. Уайетт посвятил ему такие строки:
Эй, вы, кому удача ворожит,
Кого любовь балует, награждая,
Вставайте, хватит праздновать лентяя,
Проспать веселый праздник мая – стыд!
Забудьте несчастливца, что лежит
На жесткой койке, в памяти листая
Все огорченья и обиды мая,
Что год за годом жизнь ему дарит[175].
На том турнире Джордж Болейн был капитаном одной команды, а Генри Норрис – другой. Николас Сандерс свидетельствовал, что Анна бросила Норрису носовой платок, чтобы тот вытер пот со лба, что окончательно убедило Генриха в измене. События обретали драматический оборот: получив сообщение о произошедшем в разгар турнира, Генрих внезапно покинул праздник. Анна, скорее всего, и понятия не имела, что видела мужа в последний раз.
Вполне возможно, что в тот же день – как будто ему было мало новостей – Генриху доложили о признании придворного музыканта Марка Смитона. Ибо 30 апреля произошло еще кое-что: Смитона доставили в дом Кромвеля для допроса, и он признался – или похвастался, – что трижды занимался сексом с королевой.
Обвинение было из ряда вон выходящим: возможно, из Смитона (более уязвимого, чем высокопоставленные джентльмены из окружения Анны) могли выбить признание силой или подвергнуть его пыткам. Происхождение Смитона точно неизвестно, лишь ходили слухи, что он родился во Фландрии в семье плотника и швеи.