Именно в свете куртуазной любви почтение, оказываемое придворными Елизавете, из практической необходимости превращалось в духовную потребность, достойную восхищения. Куртуазная любовь придавала подобающий лоск и поведению самой Елизаветы – поведению, которое зависело как от тактики, так и от темперамента. На протяжении веков историки считали ее поведение результатом сексуальной фрустрации. (В эпоху Фрейда фокус сместился, но фундаментальное допущение, по существу, осталось неизменным.) Однако с точки зрения куртуазной любви ее действия больше напоминают театральную постановку.
Но сколько мог длиться спектакль с одними и теми же актерами? Однажды летом, в 1560-е годы, Елизавета написала на форзаце своего французского псалтыря стихотворение:
Бельмо, и горб, и хромоту
Назвать уродством не спеши.
Уродливей всего сочту
Я злую мнительность души[193].
В записях Уильяма Сесила говорится, что эти строки вызваны раздражением Робертом Дадли. И хотя, если верить Андрею Капеллану, ревность была неотъемлемой спутницей куртуазной любви на протяжении всей ее истории, Елизавета чувствовала необходимость показать Роберту, что он не единственный возможный кандидат – и, вероятно, что она могла бы обойтись без него, если понадобится.
Сама Елизавета впервые почувствовала присутствие политического соперника еще в 1561 году, когда овдовевшая Мария Стюарт вернулась из Франции к родным берегам. Теперь стало «две королевы на одном острове»[194]. Вопрос о том, с кем теперь вступит в брак Мария, требовал неотложного решения как особо важный для дальнейшей английской политики. Союз Шотландии с Францией или Испанией подразумевал мощное иностранное присутствие на северной границе Англии.
Будучи ближайшей родственницей Елизаветы, королева Шотландская прежде всего стремилась к тому, чтобы ее считали наследницей английской королевы. Елизавета была полна решимости не допустить, чтобы Мария заняла столь опасное для Англии положение, и намеревалась использовать эту заманчивую возможность как приманку. Она стремилась контролировать выбор будущего мужа Марии, настаивая на том, что это должен быть английский подданный. Отношения между двумя королевами были сложными как в личном, так и в политическом плане.
Мария, которая была на девять лет младше Елизаветы, часто изображалась в роли ее дочери. Их отношения также нередко воспринимались как история любви: Мария целовала кольцо, которое прислала ей в подарок Елизавета, и клялась, что никогда не снимет его наравне с обручальным кольцом, подаренным ее мужем Франциском. Более того, при дворах двух королев ходила шутка: хорошо бы одна из них могла превратиться в мужчину, чтобы они поженились!
В реальности же в 1563 году Елизавета предложила в качестве претендента на руку и сердце Марии Роберта Дадли. Чтобы повысить привлекательность жениха, она наконец даровала ему графство Лестер и звание пэра, но предложение все равно оставалось для королевы Шотландской почти оскорбительным, и она вряд ли когда-нибудь приняла бы его. При этом Елизавета позволяла себе на публике заигрывать с Робертом во время инвеституры: она «клала руку ему на шею и с улыбкой щекотала его».
Возможно, именно унизительное предложение Елизаветы подтолкнуло Марию к браку с Генри Стюартом, лордом Дарнли, которого давно добивалась его мать Маргарита Дуглас. За деятельное пособничество этому союзу Маргарита вновь оказалась в Тауэре. Но очень скоро стало понятно, что брак оказался неудачным, – уже весной 1565 года, всего через несколько месяцев после церемонии, наблюдатели были потрясены сообщениями, что Мария возненавидела мужа, а попытки Дарнли настоять на своих правах как короля-консорта высветили проблемы, присущие браку любой правящей королевы.
Одна из больших загадок заключается в том, почему знаменитая своей красотой и, предположительно, влюбчивая Мария не сыграла в истории куртуазной любви более заметную роль. Еще в начале своего шотландского правления она попала в своеобразную любовную ловушку, в лучших куртуазных традициях принимая любовные воздыхания поэта Пьера де Шателяра. Тот, похоже, воспринял это как поощрение, и его дважды обнаруживали прячущимся под кроватью королевы. Когда это случилось во второй раз, его потащили на казнь, а по пути он по-прежнему выкрикивал, как сильно обожает свою госпожу, «такую красивую и такую жестокую».
Если Мария и нуждалась в уроке, то превосходно усвоила бы его после этой истории, тем более что Шателяр был вооружен. По одной из версий, он прятался в покоях, чтобы ее убить – то ли из-за неконтролируемой страсти, то ли из политических соображений, скрывавшихся под куртуазным обличьем (или чтобы дискредитировать ее очевидным доказательством сексуальной безнравственности). Но, несмотря на весь романтический флер, который в последующие столетия приобрела ее фигура, напрашивается предположение, что сама Мария, выросшая во Франции, уже выработала более практичное отношение к вопросам любви. Она воспитывалась среди окружения знаменитой красавицы Дианы де Пуатье, официальной любовницы не одного, а целых двух французских королей; она видела, как ее свекор Генрих II умер от травм, полученных на рыцарском турнире. В юности ею повелевали две женщины, обладавшие реальной властью: мать Мария де Гиз, правившая Шотландией в качестве регентши, и свекровь Екатерина Медичи. В конце концов, похоже, Мария увидела истинную сущность куртузной игры: спектакль.
Тем временем в Англии необычайный поступок Елизаветы, предложившей Марии в мужья Роберта Дадли, повлек за собой еще одно последствие. Возможно, новоиспеченный граф Лестер начал понимать, что Елизавета никогда не выйдет за него замуж, поскольку летом 1565 года он флиртовал с другой рыжеволосой красавицей, Летицией Ноллис. Она приходилась королеве двоюродной племянницей (ее мать была дочерью Марии Болейн). В то время она была замужем, и любые разговоры о Лестере, казалось, проходили бесследно. Но, возможно, именно поэтому в 1565 году, по свидетельству очевидцев, сама Елизавета, будучи «сильно оскорбленной», флиртовала с Томасом Хениджем, молодым человеком, чья семья долгое время служила Тюдорам и который поступил на службу к ней лично около пяти лет назад.
Но Хенидж не был главным новым персонажем куртуазного спектакля. Эта роль принадлежала другому человеку – тому, кого Хенидж позже поддержал в большой игре придворной политики и кто занял место среди особых фаворитов Елизаветы.
Третий сын ничем не примечательного дворянина из Нортгемптоншира, Кристофер Хэттон, родился в 1540 году и унаследовал семейное поместье после смерти отца и старших братьев, еще не достигнув совершеннолетия. Какое-то время он учился в Оксфорде, после чего опекуны отправили его в Судебные инны[195], где Кристофер исполнял обязанности Магистра игры на рождественских празднествах 1561 года в Иннер-Темпле. Именно там, возможно, он привлек внимание королевы еще в 20-летнем возрасте, до того как у него появилась возможность начать адвокатскую практику. Но в историю он вошел лишь после того, как ему исполнилось 30.
Дата его первого появления при дворе не зафиксирована. В начале XVII века сэр Роберт Нонтон писал, что он попал туда «из-за гальярды»[196], поскольку именно благодаря танцам (а также его «высокой и пропорциональной» фигуре) королева впервые обратила на него внимание. По выражению историка Уильяма Кэмдена, «будучи молодым, красивым и высокого роста, он снискал такую благосклонность королевы, что она включила его в группу 50 джентльменов-пенсионеров». Затем он стал джентльменом королевских покоев и постоянным получателем пожалований и должностей. В 1568 году ему было выделено поместье, после чего список его земель и должностей (хоть и второстепенных) пополнялся почти ежегодно. В 1571 году он стал членом парламента, а на следующий год занял место настолько известного и богатого придворного, что был в состоянии преподнести королеве в качестве новогоднего подарка красивую драгоценность.
Подарков, которые Хэттон получал в ответ, было, разумеется, достаточно, чтобы вызвать ревность Лестера. Лестер, по слухам, предложил приставить к королеве учителя танцев, который мог бы плясать еще лучше, чем Хэттон. Он намекал, что это было единственным предметом гордости молодого человека. На самом деле одним из самых выигрышных качеств Хэттона, по-видимому, было то, что Кэмден называл «скромной любезностью манер». Хотя каждый значимый придворный елизаветинской эпохи мог ожидать, что его будут осаждать письмами с призывами о заступничестве перед королевой, сборник переписки Кристофера Хэттона, составленный антикварием Николасом Харрисом Николасом в 1847 году, убедительно доказывает, что все, кто к нему обращался, находили внимание и сочувствие. Как написал герцог Норфолк накануне своей казни 10-летнему сыну, мистер Хэттон был «чудесным и постоянным другом».
Когда речь заходила о Елизавете, тон его писем становился довольно пылким. «Ни смерть, ни ад никогда больше не заполучат моего согласия на то, чтобы вновь навредить себе, покинув вас хоть на один день», – писал он ей, когда из-за болезни был вынужден покинуть двор.
Господи, позволь мне вернуться. Я выполню эту клятву. Я тоскую по тому, чем живу. Чем больше я ощущаю эту тоску, тем дальше удаляюсь от вас… Господи, если бы я только мог побыть с вами хотя бы час! Мой рассудок переполняют мысли. Я потрясен. Отнеситесь ко мне с терпением, моя дражайшая, милая Леди. Меня одолевает страсть. Я больше не могу писать. Любите же меня, ибо я люблю вас.
В другом письме он призывал ее: «Живите вечно, о прекраснейшее создание, и полюбите какого-нибудь мужчину, чтобы показать свою благодарность за великий труд, вложенный в вас Богом». Вряд ли кто-то мог бы принять за чистую монету поклонение, выраженное в столь экстравагантных формулировках, – но, как показало время, у Хэттона, как и у самого Лестера, гипербола шла рука об руку со вполне искренним чувством.