Одно нам известно точно: чтобы самостоятельно проложить свой путь, Рэли в очень молодом возрасте даже по меркам современников отправился на войну во Францию, вероятно, с отрядом своего кузена Генри Чемперноуна. В октябре 1569 года он слал письма из-под Пуатье во время отступления сил протестантов, к которым он примкнул, от армии католического правительства. На протяжении всей жизни Рэли доказывал, что владеет пером не менее искусно, чем мечом. Но примечательно также и то, какую великую роль в карьере Рэли и других фаворитов последних лет жизни Елизаветы сыграли приключения за пределами Англии. Было похоже, будто распахнулась какая-то дверь, перечеркнув вынужденную изоляцию протестантской Англии от основной части католической Европы и положив конец некоторым устаревшим культурным устоям.
Мирный договор 1570 года ознаменовал возвращение английских сил с французской войны, а для Рэли на несколько лет наступил период безвестности. Но в 1579 году новая беда принесла новые возможности. В Ирландии – этой извечной горячей точке – вспыхнуло восстание, и когда следующим летом были собраны силы для его подавления, «капитан Рэли» уже возглавлял отряд из сотни солдат, перебиравшийся через пролив между Англией и Ирландией.
Вскоре после прибытия силы под командованием Рэли стали основными участниками резни побежденных войск в Смервике. Его не смущали суровые реалии войны и еще более суровое обращение англичан с ирландцами, к которым они относились немногим лучше, чем к дикарям. Сводный брат Рэли, Хемфри Гилберт, приказал обезглавить целую деревню и «украсить» отрубленными головами дорогу к его палатке, чтобы посильнее напугать местных предводителей. Но отчеты, которые Рэли отправлял домой, показывали живое и всестороннее понимание положения дел в Ирландии, причем отправлял он их главному королевскому сборщику информации Фрэнсису Уолсингему. Непосредственный репортаж с места событий перемежался политическими рекомендациями. Неудивительно, что, когда в декабре 1581 года Уолтера Рэли отправили в Англию с депешей, он сразу оказался при дворе. Сама королева постановила, что он должен там остаться.
Впрочем, при дворе он не был совсем уж посторонним человеком. Принадлежность к огромной семье все-таки давала свои преимущества, поскольку некоторые родственники Рэли стали теперь влиятельными придворными, а его мать родилась в семье Чемперноунов, к которой также принадлежала любимая гувернантка Елизаветы Кэт Эшли. Но подобно тому, как нелегко полностью объяснить выдающееся положение Рэли в народном предании (если только, как в случае с Черчиллем, история не относилась к нему благосклонно, потому что он ее написал), трудно понять, в чем заключались механизмы явного влияния Рэли. Одно известно доподлинно: стать тайным советником, что обычно свидетельствовало о достижении высшего политического успеха в елизаветинские времена, ему было не суждено.
Однако его привлекательность для Елизаветы была очевидна. На миниатюре Николаса Хиллиарда 1585 года Рэли изображен с огромным воротником и цветами в волосах. Сэр Роберт Нонтон вспоминал, что он обладал «приятной внешностью, красивым и хорошо сложенным телом, проницательным от природы умом и здравым смыслом и изъяснялся языком смелым и доступным», а также добавлял, что тот «прилежно» стремился достичь великого совершенства в «определенном естественном обучении». Рэли был темноволос, обладал недюжинным ростом и шикарной бородой с естественным завитком – в крайней степени приапической[212] и как нельзя лучше отражавшей его неуемную дерзость. Что возвращает нас к насущному вопросу: что Елизавета ценила больше, его мужскую привлекательность или политическую полезность?
По воспоминаниям Нонтона, Рэли «в мгновение ока привлек внимание королевы; она увлеклась его красноречием и обожала слушать его рассуждения в ответ на ее вопросы. По правде говоря, она приняла его за своего рода оракула, что уязвило весь двор». Находившийся в отъезде Лестер не на шутку встревожился известием о том, что Рэли выступил против него при дворе (хотя когда-то был скромным гостем самого Лестера). Даже крестник королевы сэр Джон Харингтон с раздражением писал о новичке:
Он славит ее речь, черты возносит,
Себя нижайшим подданным звать просит.
Обильно мажет речи медом обольститель,
Для королевы стал рабом, для нас – властитель.
Всё получает, что захочет, потеряв контроль,
И песенку ей старую поет, ре-ми-фа-соль.
К марту 1583 года Рэли достиг такого положения, что ему было позволено отправить Хемфри Гилберту драгоценность от самой королевы. В мае он писал лорду Бёрли о непрекращающихся проблемах графа Оксфорда, после того как Бёрли, главный министр Елизаветы, счел необходимым лично обратиться за помощью к Рэли. Когда Оксфорду разрешили вернуться ко двору, он охарактеризовал Рэли как «человека великой подлости». Что ж, пятый сын мелкого дворянина, все еще говоривший на картавом наречии западных регионов страны, прошел поистине длинный путь на вершину.
Один иностранный гость в 1584 году свидетельствовал, что королева «теперь, говорят, любит [Рэли] больше всех остальных, и это может быть правдой, потому что два года назад он едва мог позволить себе одного слугу, а теперь благодаря ее щедрости может содержать и пятьсот». Елизавета подарила ему настоящий дворец – Дарем-хаус на Стрэнде (здесь жил Эдуард VI и венчалась Джейн Грей), который Рэли щедро обставил трофеями со всего мира, фарфором и «пестрыми шелками» и где он начал собирать вокруг себя необыкновенный круг мыслителей: в него входили математик и астроном Томас Хэрриотт, семейство Хаклитов, астролог Джон Ди. Одним из первых подарков Рэли от Елизаветы был патент на исследование земель Нового Света, где он собирался основать колонию, намереваясь назвать ее «Виргиния» в честь королевы. При поддержке таких ярых империалистов, как Джон Ди и Ричард Хаклит, он основал злополучную колонию Роанок на территории нынешнего американского штата Северная Каролина. Огромные владения в Ирландии, где он тоже надеялся основать английскую колонию; патент на продажу вина; лицензия на экспорт сукна… Неудивительно, что у Рэли никогда не было много друзей при дворе, который полнился завистниками.
Еще в конце 1582 года Хенидж предостерегал Кристофера Хэттона, что «вода» (Уолтер Рэли[213]) «приветствуется теплее, чем подобает такому холодному времени года». Сам Хэттон послал королеве символические подарки в виде книги, кинжала и миниатюрного ковшичка… В ответ она отправила ему птицу, отсылавшую к голубю, который был выпущен из Ноева ковчега по окончании Всемирного потопа и показал Ною, что больше не нужно бояться поднимающейся воды. «Барашек» Елизаветы еще больше приободрился, когда королева заверила его, что вода и населяющие ее существа не так привлекательны для нее, как некоторые полагают, «ее пища всегда состояла больше из мяса, чем из рыбы». Но, забегая вперед, стоит отметить, что несколько лет спустя Хэттон будет сильно уязвлен, обнаружив Рэли в покоях, которые когда-то принадлежали ему.
В свою очередь Хэттон послал королеве любовный узел, на что Елизавета (по уверениям Хениджа) ответила клятвой, что «предпочла бы наблюдать, как [Рэли] повесят, чем как он поравняется с вами». Впрочем, письма Хэттона к Елизавете – как и письма Лестера до него – содержали все меньше любовной риторики: теперь их тон стал более практичным, в них стало больше разногласий и оправданий.
В письме, которое он написал Елизавете в 1584 году, извиняясь, что обидел ее, «манкировав Вашим монаршим присутствием», он торжественно заявляет «пред лицом Божьим, что я следовал по пятам за Вашей королевской особой и боготворил каждый Ваш шаг со всей верой и искренностью», но при этом прямо дает ей понять, что у него были основания для «слишком завышенных ожиданий». Хэттон все больше превращался в политика: особое впечатление на парламент произвела одна его речь продолжительностью «свыше двух часов» об испанской опасности. Вне всякого сомнения, по части развлечений и лести путь к Елизавете был открыт для новичков. В 1585 году Елизавета посвятила сэра Уолтера Рэли в рыцари. Его путь становился еще чище и прямее, поскольку у Лестера, как и у Хэттона, теперь были другие заботы.
В 1585 году осуществилась давняя мечта Лестера – возглавить армию, чтобы помочь осажденным протестантам в испанских Нидерландах. Увы, голландская кампания оказалась чуть ли не катастрофической. Королева десяток раз отменяла решение, колеблясь, стоит ли его отпускать, и утверждая, что не может без него обойтись, пока Лестер не написал Уолсингему, что он «устал от жизни и всего остального».
«Я вижу, как Ее Величество испытывает меня, насколько я люблю ее и что может отвлечь меня от служения ей», – сетовал он словами, которые десятилетие спустя почти слово в слово повторит его пасынок Эссекс, – «но я решил, что никакое мирское почитание не отвлечет меня от добросовестного выполнения моего долга по отношению к ней, даже если она проявит ко мне свою ненависть, что может произойти уже очень скоро, потому что я вообще не нахожу ни любви ее, ни расположения». Ситуация осложнилась еще больше, когда в Нидерландах Лестера встретили почти как короля и на празднествах называли «вторым Артуром», а тот позволил лести вскружить себе голову и принял титул генерал-губернатора.
Реакция Елизаветы оказалась бурной. «Как презрительно мы относимся к тому, чтобы вы нас использовали… Мы никогда не могли себе представить (если бы не увидели этого на опыте), что человек, взращенный нами и необыкновенно ценимый нами выше любого другого подданного этой страны, мог бы столь презренным образом нарушить наше повеление в деле, которое так сильно задевает нашу честь». Лестер был ранен до глубины души. «По крайней мере, я думаю, что она никогда бы не осудила так любого другого мужчину, пока не поговорила бы с ним… Ради моего верного, честного и любящего сердца по отношению к ней и к моей стране я погубил себя».