Стоило мне встать в строй, в зал вошел полковник военкома, грузный мужчина в военной форме с огромным круглым красным лицом, с черным планшетом в руках, и стал осматривать бойцов.
– Равняйсь! Смирно! Так, хорошо, «А» класс есть, «Б» на месте, «В» тут, «Г»… – его глаза остановились на моей серьезной мордашке со вздернутым по команде «Смирно!» носиком. – Евгений Александрович, это что?! Баба в строю?! – он резко повернулся в сторону нашего учителя. – Как это понимать?
Евгений Александрович, пожав плечами, доложил военкому положение дел. Полковник опешил, но делать было нечего, и я сдавала три из четырех нормативов вместе с мальчишками. Первое место мы, конечно, не заняли, но выступили достойно.
– Молодец, Маша, – похлопал меня по плечу Евгений Александрович, когда мероприятие закончилось. – Я в тебе не сомневался, но… – резко оборвал он, видя знакомую хитрую улыбку на моем лице, – на «Зарницу» я тебя все равно не возьму.
– Это мы еще посмотрим, Евгений Александрович, – ответила я.
На «Зарницу», военные сборы призывников, меня и вправду не взяли, но мое увлечение стрельбой на этом не закончилось, а только началось. У нас с моим другом-братом появилась «воздушка», пневматическая винтовка, стреляющая маленькими пластиковыми пульками, мечта любого ребенка, на которую по российскому закону не требуется никаких разрешений, и мы втихаря от родителей уезжали в лес стрелять по баночкам. Папа иногда брал меня с собой в песчаный карьер неподалеку от нашего дачного участка. С одной из таких стрельб я сберегла пустую гильзу от охотничьего патрона, проделала в ней дырочку и носила с собой в качестве брелока для ключей.
Позже оружейная тема в моей жизни из стрелковой практики переросла в стрелковую политику, и в нашем небольшом городе Барнауле появилось микроотделение оружейных энтузиастов, состоящее по большей части из меня, моих друзей и подруг моей сестры.
Уже после переезда в Москву число единомышленников оружейной организации выросло благодаря социальным сетям, и она получила свое название – «Право на оружие», придуманное нами – в одном из московских кафе. Тогда в моде был «Живой журнал», в котором я публиковала статьи по правозащитной оружейной тематике и приглашения на сбор сторонников. Логотип для организации изобрел мой давний друг, не мудрствуя лукаво разместив пистолет в разрешительном, будто дорожный знак, белом круге с голубой каймой. То, что агентам ФБР виделось как спецоперация, на самом деле называется «гражданское общество», о котором господа из Бюро не имели ни малейшего понятия, попав в силки собственных сказок про тоталитаризм в России. Наша организация, как и любое другое общественное движение в России, жила силами и на средства энтузиастов. Нас объединяла любовь к оружию и стрелковому спорту. Мы верили, что, проявляя гражданскую активность в рамках правового поля, можно не только отстоять уже предоставленное гражданам России право на владение охотничьим и травматическим оружием, но и со временем добиться расширения перечня доступного в личное пользование оружия до пистолетов и револьверов. Одни из членов нашей организации считали, что это важно, так как самооборона с таким оружием эффективней, другие видели это как политическое требование, знак роста доверия государственной власти своему населению, а третьи просто любили стрелковый спорт и мечтали о своем оружии для участия в соревнованиях. Вне зависимости от мотивации, мы боролись за право на оружие сообща: рисовали плакаты для митингов в нашем маленьком офисе на территории одного из бывших московских заводов, силами единомышленников проводили оружейные тренировки в подвальных стрелковых клубах, а меня, далеко не эксперта в вооружениях, но при этом единогласно избранного руководителя организации, бородатые мужчины-сторонники консультировали по нюансам оружейной тематики. Эти уроки я всегда принимала с благодарностью, а на критику реагировала подчас хоть и скрепя сердце, но сдержанно, понимая, что хвалить друга намного проще, чем критиковать.
Организации удалось найти спонсора – им стал один из российских бизнесменов, который периодически подкидывал денег общественникам. Получив источник финансирования, мы смогли нанять небольшой штат из пары человек, отвечавших за общение с прессой и организацию публичных мероприятий. Популярность группы серьезно выросла – наши ряды насчитывали больше тридцати тысяч россиян, почти в каждом регионе России были наши сторонники. Мы выступали на круглых столах Государственной думы, Совета Федерации, Общественной палаты России, а меня как председателя даже пригласили в рабочую группу при Правительстве РФ по разработке изменений в оружейное законодательство страны.
К нам за помощью стали обращаться граждане, которые нуждались в юридической и правозащитной помощи, поскольку применили оружие в ситуации самообороны и были за это преследуемы законом, как преступники, которые, якобы умышленно, нанесли вред здоровью или даже подвергли риску жизнь ни в чем не повинного прохожего. Для России эта проблема остается острой и по сей день, а спасти самооборонщика от тюрьмы частенько можно только привлечением внимания к его ситуации, поэтому мы, по возможности, помогали, указывая власти и гражданскому обществу на правовой беспредел. Большинство из этих случаев закончились полной или частичной реабилитацией обратившихся к нам за помощью.
Секрет успеха организации «Право на оружие» прост – ежедневная работа ее сторонников, сплоченного сообщества, объединенного общей целью. Чтобы поверить в это, ФБР пришлось бы признать сразу два совершенно невероятных для них факта: Россия – это демократическая страна, где существует гражданское общество, а россияне – не только молчаливая серая масса коммунистов в однотонных костюмах или беглые диссиденты, среди нас есть и гражданские активисты, предлагающие конструктивную критику действующей власти, которых никто за это не репрессирует и не содержит в застенках Лубянки, а даже, напротив, включает в деятельность законодательных институтов с целью совместной выработки решений существующих в государстве проблем. Если сами россияне в это часто не верят, поддавшись увещеваниям западных пропагандистов, то куда уж ФБР.
«Право на оружие» стало моим детищем, ребенком, созданием, которое я холила и лелеяла, но настал день, когда ему понадобился кто-то, кроме меня. К концу четвертого года моего руководства оружейной группой я стала замечать, что мой глаз «замылился», я не видела новых путей в борьбе за расширение прав граждан России на оружие, а превращаться в говорящую на одну и ту же тему голову для всей идеи было, как я считала, вредно. Мне нужен был новый этап в жизни, новая высота, а организации – новый лидер. Пришла пора уходить.
В организации появился новый председатель, и я оттолкнула с болью в сердце свое окрепшее и повзрослевшее дитя в самостоятельное плавание. Решение, знакомое, пожалуй, каждому родителю. Я уехала учиться в Америку и старалась, как могла, не вмешиваться в руководство группой, чтобы предоставить людям заслуженную самостоятельность. Хотя, признаться честно, пару раз я паковала чемоданы, чтобы поехать и возглавить какой-нибудь очередной митинг, но останавливала себя. Ребенок должен был научиться жить своей жизнью.
Без меня организация значительно убавила свое публичное присутствие в российском медийном поле, сосредоточившись главным образом на стрелковых тренировках и работе с дружественными структурами в области реформирования оружейного законодательства России. Именно с этой предвыборной программой и шел на пост моего преемника ее новый председатель. Чуждый политике, зато опытный стрелок и охотник, уважаемый в сообществе владельцев гражданского оружия, он сразу расставил приоритеты.
Мой арест стал шоком для членов и сторонников организации «Право на оружие». На многих из них отовсюду посыпались просьбы дать интервью. Подавляющее большинство владельцев оружия – совершенно непубличные люди, собственно, поэтому им и была нужна я как лицо, рупор и дипломат для продвижения требований защиты их прав. Основной удар пришелся, конечно же, по руководителю движения – ему приходилось раздавать сотни комментариев ежедневно. Это было бы тяжело и для профессионального политика, а что уж говорить о геологе с двумя детьми, живущем в небольшом сельском доме в четырех часах езды от столицы. Он был вынужден взять самоотвод, и организация оказалась на грани исчезновения.
Это заявление еще более подогрело интерес к моим оружейным соратникам. Ведь главное, что интересовало журналистов, – это, конечно, возможная моя связь с российскими спецслужбами и была ли сама организация неким спецпроектом Кремля для проникновения под этой личиной в республиканские прооружейные элиты США. Все казалось более чем логичным – меня арестовывают, организация прекращает свое существование за ненадобностью. Но не зря гласит русская народная мудрость: «Когда кажется, креститься надо», подразумевающая, что если человеческий ум начинает строить иллюзии, то в этот момент нужно сделать физическое действие и вернуться в реальность.
Но организация не исчезла, ее и всю борьбу за мое освобождение взвалил на себя первый заместитель экс-председателя и мой давний товарищ – Вячеслав Ванеев. Когда внутри «Права на оружие» стали возникать разброд и шатание, мол, а вдруг Мария Бутина и вправду агент Кремля, и стоит ли ей помогать в таком случае, Ванеев резко пресек любые инсинуации на этот счет, сказав:
«Всю правду мы об этой ситуации, наверное, никогда не узнаем, но я уверен в одном – кем бы она ни была, она – наша соотечественница, наш лидер, наш друг и единомышленник, а потому защищать Машу – наша святая обязанность».
Эти истинные слова сразу прекратили все попытки спекуляций на мой счет, вчерашние сомневающиеся вновь вернулись в ряды движения. Многие писали мне письма, направляли кто сколько может в фонд моей защиты. Это позволяло мне оставаться на связи с семьей и невозможно даже передать словами, насколько поддерживало морально.
Некоторое время спустя после этой встречи Ванееву позвонил один из моих давних оружейных друзей и, не желая ни славы, ни признания, попросил его передать моей семье внушительную сумму денег на адвоката. До самого освобождения ни я, ни моя семья, ни тем более пресса так и не узнали имени этого загадочного друга.