Сухой неприятный ветер, дувший весь день, к вечеру стих. Лишь изредка по вершинам деревьев пробегал едва уловимый трепет – последний истомлённый вздох умирающего дня. Прохлада словно струилась с вечернего небосвода, на котором одна за другой зажигались звезды. Отсюда, с земли, они казались едва заметными пятнышками – ведь на улице вспыхивали свои ночные огни. Огоньки пробегали и гасли вдоль фасадов на рекламных транспарантах, загорались в глубине зеркальных витрин, мигали в окнах вечно бодрствующих гостиниц, мерцали над входами бесчисленных ресторанов и кафе. Казалось, люди сознательно хотят ослепить себя искусственным светом, будучи не в силах преодолеть страх перед бездонной пропастью неба.
Пройдя два квартала, Фред, поколебавшись, остановился: очень хотелось пить, надо было достать конверт… Зайти в маленькое кафе, а потом продолжить вечернее путешествие по Мадрид?
– Может, сеньор офицер желает осмотреть город? – послышалось рядом на ломаном немецком языке.
Фред оглянулся.
Перед ним стоял невысокий, худощавый человек. Берет открывал выпуклый, чуть сдавленный у висков лоб, на который спадала прядь чёрных волос. Глаза, близко поставленные к переносице, лихорадочно блестели в глубоких ввалившихся глазницах. Узкое лицо казалось болезненно измождённым.
– Кто вы и почему решили, что я офицер? – спросил Фред не очень приветливо.
– Я водитель такси. Мне показалось, что сеньор впервые в Мадриде.
– Почему же вы назвали меня офицером?
– О, теперь у нас много таких! – Грустная ирония прозвучала в этих словах. Но шофёр, видно, почувствовал, что ведёт себя не слишком учтиво, поспешно добавил:
– Простите… я хотел сказать бывших немецких офицеров.
Теперь голос его звучал совершенно равнодушно, но Фреду казалось, что в глубине глаз быстро промелькнули и погасли насмешливые искорки.
– Вы угадали, я действительно хочу осмотреть город. Что касается чина, которым вы меня наградили, то придётся вас разочаровать.
– Тем лучше!
– Почему «лучше»? – Фред не пытался скрыть доброжелательной улыбки. Ему начинал нравиться этот бедняга, очевидно не питающий особо нежных чувств к бывшим гитлеровским офицерам, которые, спасаясь от заслуженной кары за совершенные злодеяния, теперь толпами бежали в фашистскую Испанию.
– Вы вообще против офицерства или только против нас, немцев?
Водитель вскинул на Фреда внимательные глаза. «Кто ты и почему интересуешься этим? – спрашивали они. Какое тебе дело до того, что думает простой испанский труженик? Не опасно ли быть с тобой откровенным?»
– Я повидал разных немцев, – уклончиво ответил водитель, хотя взгляд незнакомого сеньора и был приветлив. – Я уважаю туристов, которые любуются нашим городом, и не люблю пассажиров, которых надо возить по… домам, не хочется даже называть их…
– Я не собирался сегодня долго путешествовать, но охотно проедусь. Где ваша машина?
– Пожалуйста, на той стороне.
Фред перешёл улицу, сам открыл дверцу и первым сел.
– «Мерседес» тридцать девятого года?
– О, сеньор хорошо разбирается в машинах!
– Немного.
– Не сказал бы. Что касается этой, хочу предупредить – осталась только оболочка. Всё новое! Ходит как зверь!
– Ну, заводите своего зверя!
Машина легко тронулась с места и плавно покатила по асфальту. Таксист искоса поглядел на Фреда.
– Чувствуете, какой мягкий ход? Жаль, не могу сейчас развить полную скорость. Вы бы убедились – старушка может ещё посоревноваться с новейшими моделями. Я сам сменил всё до последнего винтика. – Сухощавые, огрубевшие от работы пальцы ласково пробежали по колесу руля. – Так куда прикажете ехать?
– А что можете предложить вы?
– Если ехать в этом направлении, то попадём в Прадо.
– Отложим это до завтра. Меня интересует не столько внешний вид музеев, сколько то, что хранится внутри.
– От музея тянутся прекрасные бульвары. Вечером негде яблоку упасть.
– Тогда боже упаси от бульваров! Не люблю людных мест.
– Можно поехать в старую часть города. Увидите королевский дворец, оперу, оружейную палату… А в придачу – сорока четырех королей Испании, Филиппа четвёртого на коне… Туристы особенно восхищаются им.
– Что ж, везите на приём к королям! Мы не нарушим правил этикета, появляясь так поздно? Какой-нибудь сеньор Оливарес не снесёт нам головы?
– Страшнее живые временщики, сеньор!
– Метко! По этому случаю закурим. Пожалуйста! Фред вынул пачку сигарет и протянул шофёру.
– У вас самого только три…
– Я думаю, эта беда поправима. Хорошо, что обратили внимание, а то бы я на всю ночь остался без сигарет. Надеюсь, по дороге можно купить?
– Конечно.
– Возьму сразу две пачки! И раздобудьте, пожалуйста, конверт. Совершенно забыл, что мне надо отправить срочное письмо… Дома будут волноваться. Купите несколько марок для иностранной корреспонденции;
– Тогда проедем немного вперёд.
Метров через двести шофёр остановил машину и вышел.
– Постараюсь не задерживаться, сеньор. Сигареты купить такие же?
– Если есть. А нет, возьмите сигары. Хотелось бы попробовать местные…
«А что, если шофёр подошёл на улице Алькола не случайно? – спросил себя Фред, как только тот скрылся. – Он производит впечатление порядочного человека, а впрочем… Глупости, не может быть!.. Проанализируй каждый свой шаг с того момента, как ты вышел из гостиницы».
Шофёр вернулся очень быстро. К этому времени Фред немного успокоился.
– Спасибо за сигареты и особенно за конверт, весело бросил он. – Сейчас надпишу и брошу в почтовый ящик. Жена у меня прекрасная женщина, но у неё один недостаток: ревнива. Стоит мне не написать, и она воображает бог знает что.
– Не один вы, сеньор, страдаете от этого… Мне пятьдесят, на Аполлона, как видите, я не похож, а моя Мануэла… – Смущённо улыбнувшись, таксист махнул рукой и снова взялся за руль.
Опустив письмо в ближайший почтовый ящик, Фред совершенно успокоился и целиком мог отдаться мыслям о разговоре с Гарри, так его встревожившем.
С какой целью Браун затеял эту беседу? Провокация? Вряд ли. На такой примитив ни Шлитсен, ни сам Гарри не пошли бы. Первый слишком опытен, второй – тоже не лыком шит. В Мадриде он чувствует себя уверенно, значит, посылали его сюда не раз… В голосе Брауна звучали нотки неподдельной искренности – ухо опытного разведчика мигом улавливает малейшую фальшь. Похоже, что внезапная откровенность Гарри вызвана какими-то действительно искренними переживаниями. Именно эти переживания плюс лёгкое опьянение и стали причиной того, что он забыл об осторожности. Какие же чувства могли так овладеть Гарри, что тот решился на откровенность?
В памяти всплыл лагерь военнопленных и страсти, там бушевавшие. В сущности, не страсти, а одна страсть, охватившая всех офицеров: достать денег, любой ценой раздобыть денег! Чтобы бежать, укрыться в безопасном месте, незаметно пересидеть несколько горячих послевоенных лет подальше от мест, где каждый столб, каждая ветка на дереве, каждый камешек напоминает о миллионах безвинно замученных, расстрелянных, сожжённых. В лихорадочной погоне за деньгами офицеры пускались во все тяжкие. Продать семейную реликвию, пронесённую сквозь все годы войны, обыграть вчерашнего однополчанина в карты, заключить выгодное пари, занять у какого-нибудь простачка, а потом не отдать долг – всё годилось, лишь бы давало прибыль… Очевидно, это же непреодолимое стремление обеспечить себе будущее руководило и Гарри Брауном. Перспектива разбогатеть, присвоив посылку с документами и ценностями, лишила его здравого смысла, заставила искать сообщника… Понятно, без помощи Фреда Гарри ничего сделать не может… Если, конечно, не отважится вообще убрать его с дороги.
– Вот и королевский дворец, – прервал шофёр раздумья Фреда. – Остановить?
– На несколько минут. Мне хотелось бы осмотреть памятник Филиппу четвёртому. Говорят, он производит ошеломляющее впечатление.
– Туристам очень нравится.
– А вам?
– Видите ли, сеньор, я в скульптурах разбираюсь плохо. Возможно, он в самом деле очень хорош – не скажу, слишком мы к нему пригляделись. Но меня всякий раз поражает другое: руки человека, способные создать такое чудо. Просто невероятно, на чём держится скакун, на котором восседает всадник. Сейчас увидите сами.
В сопровождении шофёра Фред подошёл к памятнику. Вздыбившийся конь и впрямь опирался на пьедестал лишь задними копытами. Казалось, вся грандиозная, почти шестиметровая бронзовая скульптура висит в воздухе.
Фред обошёл памятник, рассматривая его в различных ракурсах.
– Согласен с вами: невероятно! И подумать только: такой величественный памятник поставлен одному из самых ничтожных королей, который привёл Испанию к политическому и экономическому упадку! Я не оскорбляю ваши национальные чувства?
– Вы ничего плохого не сказали об испанском народе, надеюсь, и не подумали… А короли? Если на минуту оживить каждую из этих скульптур и спросить, сколько они вместе с инквизицией замучили людей, откуда у них роскошные дворцы и необозримые земельные владения… Боюсь, сеньор, небесный свод рухнул бы в тот же миг, а земля разверзлась бы у них под ногами. Когда я проезжаю по площади, где происходили аутодафе, мне кажется, что до сих пор каждый камень там взывает к небу…
– Странно совпадают человеческие мысли: я только что тоже подумал об инквизиции. До мельчайших подробностей вспомнил картину одного художника… Зичи, кажется, которую однажды наш преподаватель истории принёс на урок. Пять «еретиков», приговорённых инквизицией к сожжению. Подножье столба, к которому привязаны осуждённые, уже лижут языки пламени. В густом дыму, который стелется по низу и медленно поднимается, гибнут в корчах трое приговорённых. Словно карающий меч, навис над ними чёрный крест… Но, помнится, меня потрясли не эти ужасающие подробности, а фигура и лицо девушки в центре группы. Вся в белом, она высоко простёрла руки к небу, но и в поднятых руках, и в выражении лица были не отчаяние, не мольба о спасении, а гордый вызов небесному судье. Этот образ так глубоко запал в мою детскую душу, что девушка даже снится мне иногда… Возможно, я чувствовал, что встречу похожую. Да, они были очень похожи, даже лицами… Её тоже уничтожили изуверы-фанатики, бросив под колёса грузовика.