Некоторое время шли молча. Нунке шагал легко и широко, хотя тропинка становилась всё круче, но генерал стал отставать. У себя за спиной Фред слышал его тяжёлое дыхание, порой проклятья, когда ветки кустарника били по коленям или когда из-под ног скатывались мелкие острые камешки, которыми усыпана была вся тропинка. Фред невольно замедлил шаг, чтобы дать возможность старику отдышаться.
– А шеф не очень считается с вашим возрастом и моим неумением взбираться на такую крутизну. Может, передохнем?
– Уже не стоит.
Действительно, минут через пять тропинка круто свернула, выскочив на небольшое плато, и вилла, во время подъёма исчезнувшая было из поля зрения, теперь словно выросла из-под земли. Нунке поджидал своих спутников, стоя у живой изгороди из подстриженных кустов, окружавшей сад и дом.
– Хочу вас предупредить, Фред: Агнесса Менендос – наша покровительница, но во внутренние дела школы она не вмешивается. Поэтому и в разговоре не надо их касаться.
– Я сам чрезвычайно мало осведомлён.
– Это я на будущее. Время от времени вам придётся посещать донью Агнессу, как делаем это мы с Вороновым; ведь здесь нет иного общества.
– Если так заведено… – вздохнул Фред.
– Напрасно вы поморщились, – живо воскликнул Воронов. – Посещение «холма», так мы называем виллу, вносит разнообразие в нашу жизнь. Днём скучать некогда, зато вечерами… Иногда такая тоска одолевает, хоть волком вой! А у доньи Агнессы всегда найдётся для вас стакан отличного вина, да и поёт она неплохо…
– Я ни разу не слышал, – удивился Нунке.
– При вас она другая. Считает, раз вы начальство – Воронов не закончил фразу, на террасе их уже поджидали.
– Падре Антонио, – отрекомендовался Фреду невысокий худощавый человек в сутане, с чёрными бровями, низко нависшими над глазами. Он широко распахнул дверь и гостеприимно пригласил: – Заходите! Мы давно ждём вас.
– Как Иренэ? – спросил Воронов.
– Как всегда, – вздохнул падре. – К сожалению, донье Агнессе изменяет выдержка. Она потакает всем капризам дочери, и это плохо отражается на лечении: захотела – приняла лекарства, захотела – не приняла. Сегодня даже отказалась от массажа…
Падре Антонио и Воронов заговорили по-немецки, потом перешли на испанский, и Фред вдруг смутился. А что, если патронесса не говорит по-немецки? Как они поймут друг друга? С помощью переводчика? Это скучно и всегда создаёт напряжённую, официальную атмосферу… Возможно, придётся поздороваться, перекинуться несколькими словами, выученными в Мадриде, а потом весь вечер просидеть молча, скучая.
Смущение его усилилось, как только они перешагнули порог гостиной и Фред услышал, что его спутники обращаются к хозяйке по-испански. Улыбнувшись, она поднялась с кресла и, медленно сделав несколько шагов навстречу гостям, остановилась посреди комнаты.
Все в этой женщине было гармонично, стройная, гибкая фигура, посадка головы, здоровый загар на молодом красивом лице.
Пока Нунке и Воронов здоровались с Агнессой, Фред успел хорошо её разглядеть. Широкий спокойный лоб, на котором дугами изгибаются чётко очерченные брови. Ровный с тупым концом нос. Крупноватые, но красивого рисунка губы, которых, верно, никогда не касалась губная помада. На подбородке, тоже тупом, мягкая ямочка. Щеки немного впалые. Это придаёт лицу законченность и выразительность. Особенно, когда женщина поднимает глаза, большие, чёрные, с синеватыми белками.
Одета Агнесса несколько причудливо. На ней блузка золотисто-жёлтого цвета, плотно облегающая талию, и юбка чуть более тёмного тона, широченная, украшенная снизу крупными чёрными оборками. Туалет дополняют несколько нитей ярко-красных кораллов. Но этот наряд к лицу Агнессе. Он оттеняет смуглую кожу, цвет глаз, вьющиеся чёрные волосы, небрежно закрученные на затылке в тяжёлый узел.
Услышав своё имя, Фред понял, что его рекомендуют патронессе, и, сделав два шага вперёд, вежливо поклонился.
Агнесса, смеясь, протянула руку и что-то приветливо сказала. Что именно – Фред не понял, очевидно, просто поздоровалась. Пришлось и ему промямлить несколько слов по-немецки. Поглядев друг другу в глаза, оба рассмеялись. Фред оглянулся, ища глазами Нунке.
– Как видите, мне придётся разговаривать с хозяйкой дома при помощи мимики. Если вы нам не поможете…
– Да ведь вы знаете итальянский, и донья Агнесса тоже! Некоторое время она жила с мужем в Италии.
Услыхав слово «Италия», Агнесса радостно закивала головой.
– Как это хорошо, герр Шульц! – воскликнула она уже по-итальянски. – Возможно, я кое-что позабыла, но в общем…
– Я тоже, верно, многое забыл. Итак, мы с вами на равных правах: вы будете поправлять меня, а я – вас… Впрочем, я купил в Мадриде несколько словарей и надеюсь в скором времени…
– Боже, как давно я не была в Мадриде! – печально вырвалось у Агнессы.
– Вы так любите этот город?
– Там я не чувствовала себя так одиноко, хотя, правду говоря, друзей у меня было мало. Но когда за стенами твоего дома бурлит жизнь, невольно кажется, что и ты к ней причастна… А вам, герр Шульц, Мадрид понравился?
Фред стал рассказывать о своих впечатлениях от испанской столицы. Агнесса то утвердительно кивала головой, то живо возражала, мешая испанские и итальянские слова. Всякий раз, допустив ошибку, молодая женщина весело смеялась, извинялась, чтобы снова через минуту сбиться с итальянской речи на испанскую.
Это, может, и затрудняло взаимопонимание, но делало беседу весёлой, непринуждённой.
Вскоре к разговору Фреда и хозяйки присоединился и Воронов. Он ругал мадридский климат, а заодно и испанцев, которые выбрали для своей столицы столь неудачное место, противопоставлял Мадриду Рим, где ещё в молодости прожил несколько лет, старался вовлечь в спор с Агнессой падре Антонио и Нунке.
Однако падре и начальник школы были озабочены собственным спором. О чём шла речь, Фред не понимал – они сидели в противоположном углу комнаты и разговаривали вполголоса. Но лица у обоих были недовольные, в тоне чувствовалась неприязнь.
– Уважаемая патронесса, – указал на них глазами генерал. – Эти двое опять что-то не поделили. Ещё недавно были друзьями, а теперь… Что между ними произошло?
– Просто они очень разные. Падре превыше всего ставит потребности духа и поэтому считает, что все дела в мире должна вершить наша святая церковь. А Нунке противник этого. Он утверждает, что заповеди теперь пишут не апостолы и святые, а воины… Сеньор генерал, разве так может быть? Ведь они написаны раз и навсегда. Они едины и вечны, как солнце над землёй!
– Солнце тоже не вечно, милая патронесса! А написанное человеком и подавно. Не стоит ломать голову над разными теологическими тонкостями. Поэтому я предлагаю…
– Тео… логическими? Что это значит, сеньор генерал? – Лицо молодой женщины, недавно такое оживленное, теперь стало серьёзным, глаза глядели вопросительно и чуть растерянно.
– Пусть вам объясняет это ваш духовник, иначе Шульц подумает, что в этом доме угощают лишь разговорами. А я ведь обещал ему стакан хорошего вина. Если к этому вы добавите и…
– Господин Воронов, прошу вас!.. – остановил его Фред.
– Нет, нет, сеньор генерал прав. Я мигом! Простите, герр Шульц, вы сами были немного виноваты, заговорив о Мадриде…
Быстро поднявшись, Агнесса вышла из комнаты. В коридоре застучали её каблучки, потом послышалось, как она звала:
– Пепита! Пепита!
Склонив голову набок, Воронов с явным удовольствием прислушивался к переливам её голоса.
– Прирождённая певица! Вы только вслушайтесь: слышите, как музыкально звучит каждый слог, словно вздымается вверх, а потом спадает округлая волна. Вот вам и «вобла»! Что скажете теперь?
– Красивая и, кажется, очень милая женщина. Просто не верится, что она занимается политикой.
– Агнесса и политика? – генерал рассмеялся. Да она так же далека от неё, как самая далёкая звезда от нашей грешной земли…
– Чем же тогда объяснить её роль в школе?
– Овечка, которая, спасая своего ягнёнка, неосторожно выскочила из кошары и попала к волкам.
– А что, если с эзоповского языка перевести на обычный, общепринятый?
– Расскажу когда-нибудь наедине. Сейчас не время и не место. – Воронов тяжело поднялся и прошёлся по комнате.
Теперь, когда Агнесса ушла и разговор между ней, Фредом и генералом оборвался, голоса Нунке и падре стали слышнее.
– А я вам говорю, что честолюбие в сутане самый страшный вид честолюбия, – сердито доказывал Нунке. – Ведь человек светский находит развлечение в женщинах, вине, картах, увлекается спортом или охотой… Ему есть куда направить излишек своей энергии. Для особы же духовного сана…
– Нам тоже есть куда направить свою энергию и силы. Например, на дела милосердия и просветительства. К тому же припомните, следом за завоевателями всегда шли миссионеры. Они закрепляли добытое, завоёванное. И разве не естественно, не законно, если они требуют своей доли?
– Доля может быть разной.
– Эта доля должна быть достаточной для того, чтобы приумножить славу церкви и её возможности.
– Славу церкви или славу её служителей?
– А разве у вас, светских, не успехи полководцев прославляют армию?
– Хватит об этом! Повторяю ещё раз: сейчас школа не имеет возможности удовлетворить ваши требования.
Нунке поднялся и открыл дверь на веранду. Солнце уже склонялось к горизонту. Из сада повеяло едва ощутимой прохладой. Сильнее запахли цветы, раскрывая свернувшиеся за день лепестки.
– Может быть, спустимся в сад? – предложил падре. – Наш гость ещё не знает, какой прекрасный вид открывается из беседки.
– Вы идите, а меня воротит от всех этих пейзажей. – Воронов уселся в соломенное кресло на веранде. – Намозолили они мне глаза за всю жизнь. Все эти ваши ландшафты я бы променял на вывеску первой попавшейся корчмы в самом грязном закоулке города.
Нунке вздохнул.
– Я тоже лучше посижу. Моему сердцу милы лишь типично немецкие пейзажи.
Фред и падре спустились в сад. Он был небольшой, немного запущенный. Но повсюду множество цветов, у дома – садовых, дальше в траве – диких.