– А вы не допускаете мысли, что среди засланной вами группы был двойник, в своё время завербованный советской контрразведкой?
– Нет! – твёрдо возразил Шлитсен. – Все эти ребята проверенные, я знаю их не первый день, ещё со времён оккупации Украины.
– Понятия не имел, что вы были на Восточном фронте, – удивился Фред.
– Весь сорок второй год. Нет, даже несколько последних месяцев сорок первого… Начальник зондер-команды… – на губах Шлитсена промелькнула улыбка, по лицу словно пробежал отблеск далёких воспоминаний. – О, то было время незабываемое и неповторимое!.. Киев, потом Житомир, снова Киев… Тогда мы верили, что это бесповоротно и навсегда…
– Что же, многие немецкие солдаты навсегда остались среди русских просторов… Навеки! А впрочем, им можно позавидовать! Они легли в землю, когда слава рейха была в зените, так никогда и не узнав о позорном поражении, о брошенных под ноги русским знамёнах, о Нюрнбергском процессе…
Шлитсен быстро опустил веки, но Фред успел заметить, что в его мутных бледно-серых глазах промелькнул страх.
– Герр Шлитсен, вы не обидитесь, если я… Фред замолчал, словно колеблясь.
– Вы немец, и я немец! Мы можем разговаривать откровенно, – буркнул Шлитсен.
– Именно поэтому я и позволю себе… Не сочтите это за дерзость, ведь вы старше меня по возрасту, по чину, и что-то советовать вам…
– Повторяю, можете говорить откровенно.
– Видите ли, я исхожу из правила: бережёного бог бережёт. Мы здесь, конечно, все свои, но ведь могут же как-то измениться обстоятельства, ситуация… всегда надо предвидеть самое худшее…
– Хорошо, хорошо, всё это понятно… – всполошился Шлитсен.
– Вы только что рассказали мне о своём пребывании на оккупированной территории Украины, в частности в Киеве… Сказали, что занимали должность начальника зондер-команды… Я бы не советовал вам широко это разглашать. В шумихе, поднятой мировой прессой вокруг Нюрнбергского процесса, вокруг так называемых военных преступников, всякий раз упоминается и Бабий Яр. Если сопоставить ваше пребывание в Киеве, время должность начальника зондер-команды… Вы понимаете, какой напрашивается вывод?
Шлитсен поднял глаза на Шульца. Во взгляде его теперь застыл не страх, а нескрываемый ужас.
– Вы думаете… вы думаете… – заикаясь, бормотал он.
– Да, в ходе процесса могут вспомнить и ваше имя, – неумолимо продолжал Шульц. – Зачем же вам самому излишней болтливостью нарываться на неприятности… Простите, что я говорю так резко, но…
– Глупости! До Испании их руки не дотянутся! – почти истерически закричал Шлитсен. – Даже если бы встал вопрос обо мне…
– Конечно! А впрочем…
– Что «впрочем»?
– Именно вчера я просматривал итальянские газеты. Они сообщают… Кстати сказать, вот одна из них! Послушайте! – Фред медленно и раздельно прочитал:
«Как сообщает наш корреспондент из Мадрида, большая часть бывших нацистов, боясь ответственности за совершенные во время войны преступления, поспешила уехать из Испании в страны Латинской Америки…»
– Не пойму! Ведь Франко…
– Бедняга Франко чувствует себя не очень уверенно. Ведь он не просто сочувствовал Гитлеру и Муссолини, а поставлял им сырьё для военной промышленности, его «Голубая дивизия» воевала на Восточном фронте… Ясно, он теперь выслуживается перед победителями…
– И вы думаете?.. – хрипло спросил Шлитсен, не заканчивая фразы.
– Франко понимает: ему сейчас не надо дразнить победителей. Он, не задумываясь, может пожертвовать десятком, двумя так называемых военных преступников, чтобы задобрить союзников и хоть немного реабилитировать себя…
Зазвонил телефон, Фред неторопливо взял трубку.
– Слушаю… Привет! С возвращением!.. Да, у меня. Хорошо!
Шлитсен, подняв брови, всем корпусом подался вперед, прислушиваясь к разговору.
– Вернулся Нунке, – пояснил Фред, кладя трубку – Немедленно вызывает вас к себе.
Опираясь двумя руками о стол, Шлитсен медленно поднялся. Нижняя губа его отвисла и слегка дрожала, на не бритых сегодня и не разглаженных электромассажем щеках резко обозначились морщины.
– Придётся идти, – устало и хрипло произнёс он и, с трудом переставляя ноги, поплёлся к двери.
Глядя на ссутулившуюся спину, бессильно повисшие вдоль тела руки, на полулысый затылок, Григорий на миг представил себе другого Шлитсена: наглого и надменного завоевателя, безжалостного палача, который, презрительно усмехаясь, небрежно поднимает два пальца, давая знак, что можно начинать страшную расправу над тысячами беззащитных людей. Отец подробно рассказывал, что проделывали такие вот шлитсены в оккупированном Киеве! О, тогда герр Шлитсен не думал о возмездии! Он упивался безграничной властью над ранеными красноармейцами, стариками, женщинами, детьми… Гордился своим «превосходством», бравировал равнодушием к слезам, стонам, крови… Надеялся на безнаказанность! Но стоило лишь намекнуть на возможность ответственности, куда девались и самонадеянность и чванливость! Чуть не помер от страха! Вот тебе и «супермен»!
Из задумчивости Григория вывел телефонный звонок. Опять звонил Нунке.
– Берите мою машину и немедленно на аэродром! Приезжает мистер Думбрайт! Извинитесь, что я сам не смог его встретить – у меня неотложное дело.
На поездку к плато, приспособленному под аэродром, ушло минут двадцать. Остановив машину у домика, который одновременно был приспособлен и под служебное помещение, и под зал ожидания, Григорий вышел и с сомнением поглядел на небо. Ветер гнал клочковатые облака, то собирая их в сплошную тучу, то вновь разрывая. Погода была явно не лётной! И действительно, дежурный по аэродрому сообщил, самолёт ещё не запрашивал о посадке.
Не заходя в помещение, Григорий зашагал по кромке лётного поля, радуясь, что может побыть один, вне стен опостылевшей школы. Ветер, правда, холодный, осенний, но он не мешает течению мыслей, рождённых разговором со Шлитсеном, а наоборот, как бы подгоняет их.
Киев… Григорий видит его ещё в развалинах. Каков он сегодня? Газеты, поступающие в распоряжение руководителей русского отдела, пишут о его восстановлении. Каким же будет лицо родного города? Сумеют ли строители гармонично сочетать старое с новым?
Если закрыть глаза и повернуться против ветра, можно представить себе, что стоишь на днепровской круче. Как запечатлелась в памяти каждая подробность открывающегося сверху бескрайнего ландшафта! Неповторимого, присущего только Киеву… Сейчас там, верно, уже зима: ведь кончается ноябрь… А может быть, и нет. Может быть, парки над Днепром всё ещё в золоте и багрянце. Ведь Киев славится красотой и длительностью своей золотой осени.
И здесь тоже осень. Чужая осень. Григорий даже не заметил, как она подкралась. Время для него остановилось. Словно измеряется оно иными законами, иными приметами, сделанным и тем, что ещё предстоит совершить.
До слуха донеслось гудение мотора. Дежурный по аэродрому и автомоторист уже бежали по бетонной дорожке. Вздохнув и проведя рукой по лицу, словно отгоняя далёкое видение, Григорий тоже направился к середине поля, проклиная в душе пилота за мастерство, с которым тот вёл самолёт на посадку.
– Хелло, Фред! – крикнул Думбрайт, как только ступил на трап, который подкатили к самолёту. По всему чувствовалось, что фактический начальник школы чем-то взбудоражен.
– Привет, босс!
Пожимая руку, Думбрайт любил похвастать силой, его пальцы, словно тиски, сжимали ладонь того, с кем он здоровался. Зная это, Григорий заранее напряг мускулы.
– А, боитесь! – улыбнулся Думбрайт.
– Только предосторожность, а это ещё далеко не страх.
– Пхе, Фред! Могли бы сделать приятное своему начальству!.. А впрочем, мне нравится та независимость, с которой вы держитесь! Иногда я забываю, что вы немец… Надеюсь, я не задел ваши национальные чувства!
Григорий, то есть Фред, – сейчас он должен быть только Фредом! – не успел ответить. Рядом послышалось удивлённое, даже немного испуганное восклицание:
– Сомов?
Фред быстро оглянулся. Немного правее трапа стоял не кто иной, как Протопопов! Позеленевший от болтанки в воздухе, с удивлённо разинутым ртом, он выглядел совершенно ошарашенным.
Из рассказа Хейендопфа Думбрайт знал об оригинальном знакомстве Протопопова с Шульцем-Сомовым и теперь от всей души потешался над неожиданной встречей.
– Я знаю, как приятно встретить на новом месте старого знакомого, мистер Протопопов! Поэтому не предупредил вас об этом маленьком сюрпризе, – насмешливо пояснил Думбрайт своему спутнику – Ну, что же вы стоите и не здороваетесь, как положено старым приятелям!
Протопопов заставил себя улыбнуться.
– Не скрою, мистер Думбрайт, растерялся… Кого-кого, а Сомова… чтобы Сомов..
– Коротенькая поправка, – прервал Думбрайт, не Сомов, а Фред Шульц! К слову сказать, ваше ближайшее начальство… А теперь всё! Поехали!
Взявшись за руль, Думбрайт кивком пригласил Фреда сесть рядом.
– Что нового в школе? – спросил он, как только они отъехали.
– Новостей много, но я хотел бы, чтобы вас обо всём проинформировал Нунке.
– А как себя чувствует Шлитсен?
– Не сказал бы, что ему можно позавидовать.
– Ещё бы! – Думбрайт в сердцах сильно нажал на педаль, и машина рванулась вперёд.
– Значит, вы в курсе?
Думбрайт не ответил, очевидно не желая продолжать разговор при Протопопове. Да и дорога так петляла среди холмов, что от водителя требовалось напряжённое внимание.
У ворот бывшего монастыря Шульц и Протопопов вышли. Фреду надо было устроить новичка, и это, как всегда, отняло много времени. Пока шли переговоры с дежурным об изолированном помещении для новоприбывшего, Протопопов мрачно молчал, лишь изредка бросая на Сомова-Шульца подозрительные, насторожённые взгляды. Нелегко было бывшему власовскому вожаку смириться с мыслью, что отныне он должен подчиняться этому зазнайке. Когда Шульц передал его с рук на руки дежурному, Протопопов облегчённо вздохнул. Рад был избавиться от неожиданных хлопот и Фред. Ему не терпе