– Во-первых, помада на мизинце, – сказал Уоррен. – Иногда приходится подправлять помаду пальцем. А что касается вашего «зачем», то это зависит от разных обстоятельств. Если парень просто псих, он мог зарезать Майклса потому… потому, что он псих. Но, предположим, что он – тот самый сбежавший грабитель, его сообщник, а Майклс – единственный, кто мог рассказать о нем и опознать. И пока Майклс лежал в коме, этому типу нужно было только пробраться в больницу любым возможным способом и перерезать сообщнику горло, чтобы навеки заткнуть его. По-моему, все сходится.
Доктор Мерримен кивнул.
– Именно об этом я и подумал, капитан, – сказал он.
– Ты лжешь! Ты лжешь! – закричал коротышка. – Я назвал его имя три раза, и он умер! Они все умирают! Это мое проклятье!
– Хорошо, давайте проверим, – сказал доктор Мерримен. – Произнесите мое имя три раза.
Коротышка съежился и отступил.
– Я… Я не могу. Уже достаточно смертей на моей совести.
– Я приказываю! – крикнул доктор Мерримен, его лицо опасно раскраснелось. – Произнесите мое имя три раза!
Коротышка бросил на доктора Шаца умоляющий взгляд.
– Разрешаю, – успокаивающе кивнул он. – Я знаю, ты убежден, что это действует, но это полностью противоречит логике. Слова не могут убить. Ты сам себе это докажешь.
И коротышка, бледнея и дрожа, трясясь так, будто сейчас умрет от страха, произнес имя доктора Мерримена три раза.
Уоррен снял с пациента отпечатки пальцев и поручил Слэттери и еще одному охраннику караулить палату сумасшедшего коротышки.
Когда на следующий день я пришел на работу, в отделении царила необычная тишина, как на поминках. Салли Нортон рыдала, на докторе Шаце лица не было. И коротышка носился кругами в своей палате, крича, что ему не нужно было соглашаться делать это.
– Что делать? – все еще не понимал я.
– Доктор Мерримен умер прошлой ночью, – сказал Шац.
Я с ужасом посмотрел на маленького человечка.
– Это он?
– Нет, нет, конечно, нет, – сказал Шац, но уже далеко не тем спокойным, уверенным голосом, как вчера. – У доктора Мерримена было слабое сердце. Он мог умереть в любое время. Возможно, он испытывал бессознательное желание избежать боли и страха, и заблуждения пациента, вероятно, подтолкнули доктора Мерримена таким образом облегчить себе страдание. Он убедил себя психологически. Это как смерть от проклятья вуду. Жертва захотела собственной смерти, и проклятье сработало.
Все вновь погрузились в скорбь, пока не появился капитан Уоррен с широкой улыбкой на лице. Она тут же исчезла, едва он узнал о смерти доктора Мерримена, впрочем, капитан не допускал и мысли о том, что это сделал коротышка.
Будучи практичным копом, не верящим в фантазии, он водрузил свою руку на плечо коротышки и произнес:
– Арнольд Роуч, вы арестованы за соучастие в убийстве…
Как затем объяснил капитан Уоррен, коротышка, чье имя теперь стало известно всем, имел глупость оставить на месте преступления несколько отпечатков пальцев. И не придумал ничего лучше, чем сочинить историю о проклятии дурного глаза, наняв хорошего психиатра, который объяснил ему, как быстро и ловко изобразить невменяемость. Таким образом он и оказался здесь, в психиатрическом отделении. И если кто-то верит, что он действительно боится произнести любое имя хотя бы раз, не говоря уже о том, чтобы назвать его трижды, значит, ему нужно лечиться самому. Для пущей убедительности, коротышка исступленно кричал всякий раз, когда слышал, как кто-то называет любое имя. Из-за этого мы даже не могли обращаться к пациентам по именам, когда он находился рядом.
– Ну, и что вы обо всем этом думаете? – позже спросил я у доктора Шаца. – Парень – псих, или он удачно подвернулся фараонам?
Доктор Шац в задумчивости приложил ко рту ладонь и проговорил сквозь пальцы:
– Я думаю, у него психоз. Конечно, этому недостаточно доказательств, но его поведение убеждает меня. Это определенно психоз.
– А что насчет его истории о трижды произнесенных именах? Ладно, возможно, он спланировал все по пунктикам, прежде чем появился здесь. Те, кто мертвы, уже мертвы, и никто не узнает, умерли они просто так, или от того, что он трижды назвал их имена. Допустим, что этот шибздик мог перерезать Майклсу горло. Но как быть с доктором Меррименом?
– Я же тебе объяснил, – устало сказал Шац, – Слабое сердце и, предположительно, желание умереть, инициированное внушением.
Я наспех протер пол, сунул швабру обратно в ведро и начал выжимать. Что-то не давало мне покоя, и я не хотел этого скрывать.
– Это всего лишь предположение, – сказал я. – Ну, а вдруг этот чудик действительно не врет, и люди умирают, если он произнесет их имя три раза?
– Почему бы тебе не попробовать самому, что из этого выйдет? – зло спросил Шац.
Я чуть не уронил ведро.
– Почему я? Вы психиатр. Вам и карты в руки.
– Потому что я знаю, что это чисто детское заблуждение. Мне не нужно никаких доказательств.
– Но это ведь, – возразил я, опираясь на швабру, – не научный подход, доктор.
– Ну и черт с ним, – раздраженно проворчал он. – Ладно, если это тебя беспокоит, так и быть, я попробую.
Однако всякий раз, когда я напоминаю ему об этом разговоре, у него постоянно находится какая-нибудь отговорка.
Не принимай это близко к сердцу
Не знаю, как сейчас, но в те давние времена, когда мы были маленькими (разумеется, не настолько давние как Гражданская война!), дети, перепрыгнув через трещину в асфальте, имели обыкновение кричать: «Кто на трещину наступит, свою мамочку погубит!» И никто не наступал на трещины. Матерей уважали в те дни.
Какие детские глупости, сказали бы мы теперь. Но позвольте только психоаналитику услышать подобное сегодня, и он, нацепив пенсне, с умным видом пустится в рассуждения о «моделях компульсивного поведения», держа наготове старую кушетку. Потом к нему приводят какого-нибудь маленького Вилли, требуя вылечить малыша от невроза, потому что он, видите ли, настолько ненормален, что никто его терпеть не может!
Но правы ли мы, когда считаем, что навешивая ярлыки «одержимости», даем ответ? Что, если для подобных суеверий существуют веские основания? Кто-нибудь из окружающих готов рискнуть здоровьем своей матери?
Некоторые мужчины, входя в обувной магазин, ведут себя так нерешительно и кротко, будто чувствуют за собой какую-то вину. Отчасти это могло бы объяснить, почему Элиот Гранди более двадцати пяти лет оставался главным продавцом в магазине мужской обуви «Футфиттер».
У этого маленького суетливого человечка в сверкающих очках и с седыми волосами, зачесанными строго назад, чтобы прикрыть пробивающуюся лысину, был удивительно сильный, авторитетный голос. Когда Гранди заявлял, что клиент должен взять именно эту обувь, она оказывалась так хороша, что ее неизменно покупали.
Мистеру Кэхиллу нравилось наблюдать, как идет торговля у Гранди, особенно по субботам, которая оплачивалась по особой ставке.
Мистер Кэхилл стал управляющим магазина еще за два года до того, как здесь появился Гранди, но он не скрывал, что в мастерстве продаж и в подметки тому не годился.
– Смотрите туда, – в один прекрасный день сказал Кэхилл продавцу по имени Барнс, который, собственно говоря, никогда не хватал звезд с неба. – Вон тот джентльмен хочет туфли с накладками из кордовской кожи. Послушайте, как с этим справится Гранди…
– Они трут в носке, – тем временем жаловался клиент, немного пройдясь, чтобы опробовать обувь. – Не могли бы вы подложить мягкую подушечку?
– Я мог бы, – ответил Гранди своим удивительным голосом. – Но я не буду.
– Ха? – одновременно воскликнули клиент и Барнс, оба поразившись.
– Если этот тип просит, – шепнул Барнс мистеру Кэхиллу, – почему бы Гранди не постараться для него?
– Он знает, что делает, – ответил мистер Кэхилл. – Слушайте дальше.
– Я не понимаю, – озадаченно произнес покупатель. – Если вы включите подушечки в счет, я уплачу.
Со своего места Гранди резко подался вперед.
– Это не мой принцип. Ну-ка, присядьте.
Не успел еще заказчик плюхнуться на стул, как Гранди схватил его ногу за левую лодыжку, стремительно расшнуровал туфлю и приставил подошву к ступне клиента.
– Ну что же, давайте посмотрим, почему она кусается. Вы никогда не спрашивали себя об этом? Обувь не жмет без причины, будьте уверены. Если это происходит, то лишь потому, что она не подходит к ноге.
– Правда? – клиент затаил дыхание.
– Форма носка слишком узкая для вас. Посмотрите, как идет эта линия. – Гранди замолчал и бросил на мужчину взгляд из-под блеснувших очков. – Ваши ноги не попадают в нее, не так ли?
– Да, пожалуй…
– А дубленая кожа груба и довольно тверда, сами видите. У вас ведь чувствительные ноги?
– Ну, да…
Мистер Кэхилл с улыбкой повернулся к Барнсу, не скрывая гордости за мастерство.
– Учитесь. Вот как надо любить свою работу.
Но это было только начало. Гранди дал клиенту возможность примерить другие, более подходящие туфли, и даже походить в них и признать, что они кажутся более удобными. Однако покупатель, несколько вызывающе, попросил снова примерить предыдущую пару.
– Я выбираю эти, – начал было он, однако заметил, как неодобрительно сжались губы Гранди. – Вы думаете, я должен взять те, с широким носком?
– Уверен, – заявил Гранди.
Клиент вздохнул.
– Ну, хорошо. Выглядят они паршиво, но, по крайней мере, отлично сидят на ногах.
– Это ведь самое главное, верно? – завертывая покупку, Гранди закончил сделку улыбкой одобрения.
– Думаю, да. Ну, разумеется! Почему я должен втискивать свои ноги в тесные башмаки…
– Если они неправильно подобраны, – поспешил заметить Гранди.
– Вот именно. С чего кто-то решил, что я должен ходить в узких туфлях? К черту их! Для меня комфорт на первом месте! – воинственно произнес клиент, оправдывая решение, к которому его подвели.
– Будь я проклят, – сказал Барнс мистеру Кэхиллу.