зелотами, или ревностными блюстителями еврейского закона; римляне именовали их сикариями или «сика», по наименованию короткого кинжала, который они пускали в ход, когда нападали из своих засад на оккупантов и их высокопоставленных приспешников.
Зелоты стали потом одними из вдохновителей войны против римлян после 67 г. и сопротивлялись еще три года после падения Иерусалима в 70 г., укрывшись в крепости Масада, господствовавшей над Мертвым морем. Они предпочли умереть со своими женами и детьми, но не капитулировать. В последнее время открыты важные археологические следы их отчаянного сопротивления. Один из апостолов Иисуса — Симон, прозванный «хананеем» («ка-нана» по-арамейски означает именно «зелот»), должен был принадлежать к этой группе. Но его образ в евангелиях оставлен в тени.
Чередование римских наместников Иудеи, которое началось после ее оккупации, оборвалось в 38 г., когда Ирод Агриппа получил от Калигулы царство и правил в стране несколько лет в качестве «помазанника». С возвращением римлян, в 44 г., репрессии усилились, и повстанческие движения принимали все более мессианский характер, вплоть до того, что вылились в открытую войну и завершились катастрофой 70 г. Евангелия заставляют Иисуса возвестить о разрушении Иерусалима как о необходимом условии для того, чтобы могла начаться финальная драма с пришествием отмщения «сына человеческого». Пророчество это изложено в столь точных терминах, поскольку оно включено в евангельский текст через многие десятилетия после свершившегося факта.
Не удивительно, что Новый завет связывает арест и осуждение Иисуса с вестью о «царстве», которая сама по себе должна была внушить страх привилегированным и стать предметом тревог для римлян. Сам по себе эпизод, аналогичный многим другим, о которых сообщают историки того времени, не может считаться невероятным. Трудно, однако, принять его в качестве события времен правления Тиберия, поскольку Тацит сообщает нам специально, что во время его принципата Иудея «оставалась спокойной» («История», V, 9–7).
Разнесшееся повсюду эхо трагедии разрушения Иерусалима вышло за пределы противоречий и теологических толкований евангелий.
Верующие не сомневались, что «царство божие» — или, в еврейской традиции, «царство небесное» (чтобы не называть священное имя Яхве) — наступит на земле в результате чуда. Учитывая исторические условия эпохи, преобразование мира и не могло осуществиться иначе, чем сверхъестественным способом, но мыслилось оно всегда на земле, пусть через тысячу лет, как говорится в 20-й главе Апокалипсиса.
Молитва, которая стала впоследствии в христианстве известной молитвой «Отче наш», специально ориентирована на ожидание этого исхода. Молитвенные заклинания должны рассматриваться в их реальном содержании, вне всяких ритуальных схем.
Имя отца будет прославлено, придет его «царство», его власть будет признана не только на небе, но и на земле. Хлеб, который мы будем есть завтра, то есть вкушать счастье этого царства, будем надеяться, мы сможем отведать сегодня. Греческий термин «эпиузнос», который обычно передается понятием «каждодневный», согласно Иерониму, должен был означать «завтрашний» (crastinum по-латински). Приход царства совпадает с полным прощением долгов — исполнением вековечных чаяний крестьянских масс средиземноморского мира. Об этом говорит Евангелие от Матфея (6:9 — 13); переход от «долга» к понятию «греха» в Евангелии от Луки (11:1 — 4) выступает как элемент общего процесса отчуждения.
Евангелие от Матфея (6:9 — 13)
«…Отче наш, сущий на небесах! да святится имя твое; да приидет царствие твое; да будет воля твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо твое есть царство и сила и слава во веки. Аминь».
Евангелие от Луки (11:2–4)
«…Когда молитесь, говорите: Отче наш, сущий на небесах! да святится имя твое; да приидет царствие твое;;[30] хлеб наш насущный подавай нам на каждый день; и прости нам грехи наши, ибо и мы прощаем всякому должнику нашему; и не введи нас в искушение,[31]».
В тексте Евангелия от Луки русской православной редакции содержится несколько слов, которых нет в католической версии и соответственно в книге А. Донини. Они приведены в квадратных скобках. — Прим. пер.
Последний стих Евангелия от Матфея содержится только в некоторых унициальных и строчных кодексах и в сирийских, коптских и армянских переводах IV–VI вв.; однако он включен в самый древний христианский катехизис — Дидахе (8: 2). Речь идет о литургической формуле, которая не была принята латинской церковью, но осталась в греческой церкви и во многих протестантских исповеданиях.
Во многих отношениях для евангелий «царство» уже началось, и его проявления — это новый смысл солидарности и взаимной привязанности верующих, выраженный посредством формул, которые встречаются уже в более раннем по времени вероучении раввинов. Не к Иисусу восходит авторство «золотой нормы»: «Не делай другому то, что ты не хотел бы, чтобы сделали тебе». Оно встречается уже у раввинов Гилеля и Гамалиеля. И не случайно этот последний считался учителем Павла. Было, впрочем, неизбежно, чтобы «царство бога», конкретное и реальное для жителей Палестины, идеализировалось в общинах иммигрантов как состояние совершенного добра и братства, которое должно было распространиться на всю землю.
Две концепции сосуществуют в евангелиях. А именно: идея того, что мессия вернулся только, чтобы спасти народ Израиля, что не должно давать «святыни псам», то есть неевреям (Матфей, 7:6); и другая — что его миссия охватывает без изъятия все обездоленные массы окружающего мира.
На земле все суетно и тщетно: в счет идут только сокровища, накопленные на небе в ожидании неизбежного «царства» (Матфей, 7:19–21).
Таким путем рождается уверенность в новом братстве людей, которое уже предваряет будущее общество, то, что Павел назовет впоследствии «проекцией тела Христова в общину верующих». Иисус евангелий никогда не говорит о «церкви» в техническом смысле слова; но только о «конгрегации праведных» в приходящем «царстве божьем».
Однако наряду с идеализацией древней монархии Давида, описанной пророками и апокалиптической литературой, в евангелиях мы встречаем также понятие искупления — цены, которую Иисус должен уплатить «за многих» (Матфей, 20: 28; Марк, 10: 45), чтобы гарантировать спасение и обеспечить счастье страждущим массам, рабам, обездоленным крестьянам, отчаявшимся людям всего греко-римского мира. Идеальная цена, которую мессия платит своей жизнью, есть не что иное, как перевод в понятия теологии реальной суммы динариев, которую с огромным трудом раб порой мог внести своему господину за освобождение. С давних времен эта концепция, которая будет затем развиваться самостоятельно, вошла в богослужебную практику восточных религий спасения, основанных на мистерии жестокой муки божества.
Если мессия обречен на смерть, его сохранение в лоне общины гарантируется верой в возрождение, которое является финальным актом всех мистериософских культов: Дионис возвращается к жизни, воскресает Гор, Осирис воскрешается Исидой, возрождается Адонис. Именно этот элемент веры — воскресение — могущественно укрепляется в религии за пределами Палестины и в конце концов берет верх над другими.
К середине II в. Юстин сможет уже возразить противникам христианской идеологии: «Вы слышали, что мы ожидаем царства, и вы составили себе ложное мнение, будто мы подразумеваем это в человеческом смысле» (I Апология, I, 11).
Процесс религиозного отчуждения действительности был с того времени в полном разгаре.
МОРАЛЬ ЕВАНГЕЛИЯ
В области собственно этико-социальной в евангелиях также сосуществуют различные позиции. Постоянно говорят о евангельской морали, но на самом деле речь идет не об одной морали, но о различных и противоречивых нравственных установках, которые отражают различия окружения, об этнической принадлежности, культурной и психологической ориентации авторов евангелий. Мы оказываемся перед лицом очевидного плюрализма религиозных и ритуальных концепций.
Во многих случаях Иисус отвергает еврейский закон. Строгий праздничный отдых иудеев, например, подвергся осуждению, поскольку, «суббота для человека, а не человек для субботы» (Марк, 2:27); он дал понять, что отныне закон превзойден, к минимуму сводится престиж обрядов, и акцент переносится на некоторые моральные правила поведения как на единственный принцип закона («люби ближнего своего, как самого себя»). Помимо того, Иисус заявляет, что «доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все» (Матфей, 5:18). Фарисеи обличаются за формальное соблюдение ими закона Моисея, однако об источниках учения раввинов, восходящих к эпохе Хасмоне-ев и Ирода, в евангелиях говорится как о не слишком далеких от учения и практики Иисуса. Как видно, в иммиграции все они были забыты.
Вера в общего отца, в соединении с почитанием еврейской традиции, кажется Иисусу вполне достаточной для спасения: «У них есть Моисей и пророки; пусть слушают их» (Лука, 16:29). В четвертом же евангелии утверждается, напротив, что евреи никогда не ведали бога-отца, И практически отвергаются Моисей и пророки: «Все, сколько их ни приходило предо мной, суть воры и разбойники» (Иоанн, 10:8). Вера без упражнения в добрых делах не обеспечивает спасения: как о дереве, «по плодам их узнаете их» (Матфей, 7: 16). В то же время именно вера решает все. Без веры нет входа в царство: «Верующий в меня, если и умрет, оживет» (Иоанн, 11: 25).
«Богатство само по себе вредоносно, только бедные вступят в царство божие» (Лука, 6:20). Богатство влечет за собой осуждение, поскольку «где сокровище ваше, там будет и сердце ваше» (Матфей, 6:21). В Иерусалимском храме была низенькая и узкая дверь, в нее с трудом протискивался человек, ее прозвали «иго