Он сидел в этой ванне, голый и несчастный, продолжая что-то мычать, хотя глаза были закрыты. Люба хлестала его по щекам, Федор Иваныч поливал холодной водой из кастрюли. Зинаида почуяла неладное, все пыталась спросить у Робки, где ее Володька, но Робка не то чтобы ответить, «мама» сказать не мог.
- Скоты безрогие... — цедила сквозь зубы Люба и терла Робке уши, била по щекам. — Уроды несчастные... сволочи кусок!
- Боже мой, где же Володька-то мой? — с тревогой спрашивала Зинаида. — Неужто в милицию попал?
О господи, за что наказание такое? Один пьет как сапожник, теперь другой начал…
Она быстро оделась и уже утром побежала в отделение милиции. Но Гераскин на ее расспросы ничего толком ответить не мог. Он был крепко выпивши и, жуя луковицу, вышел из дежурки, заявив Зинаиде, что ее Володьки в отделении нет.
- Да как нет, Гераскин? — всхлипнула Зинаида. — Где ж мне искать-то его? Ведь пьяный парень — замерзнуть может…
- Может... мороз крепкий, — согласился с ней Гераскин. — А не можешь водку пить — пей молоко!
- Сам-то уже нажрался! — возмутилась Зинаида. — Только и знаете, что хари тут наедать!
- Но-но, Зинаида, — нахмурился Гераскин, — не забывай, с представителем власти разговариваешь... Я что вам всем — нянька? Сама ищи своего непутевого.
- Да где ж я искать его буду?
- А где они пили, там и ищи.
- Да не знаю, где они пили! Робка — тот вообще лыка не вяжет, как бы не помер, совсем бесчувственный!
- Во дает шпана, а? — покачал головой Гераскин. — Пьют до смерти!
- Гераскин, ну че ты там? — позвали участкового из дежурки. — Уже налито!
- Да погодите вы! — отмахнулся Гераскин и, сняв с вешалки шинель, принялся напяливать ее, шепотом матерясь.
Они пошли вдвоем по переулкам. Уже рассвело, и стали появляться развеселые пьяные люди, здесь и там слышалась гармошка, кто-то пел визгливым голосом.
А Гераскин всю дорогу ругался, пропуская матерные слова, дескать, вот какая у него собачья жизнь — и в праздник передохнуть не дадут, борешься с этой шпаной, борешься, а они водку жрут как оглашенные, чтоб их черти разорвали.
- Найду — в кутузку посажу! — грозно обещал Гераскин.
И нашли! Увидели торчащие из сугроба ноги — раскопали. Так и есть, Володька Богдан. Зинаида вскрикнула и заголосила, но Гераскин так заорал на нее, что она замолкла. Выкопали Володьку, и, убедившись, что он живой, Гераскин стал тереть ему уши, щеки, бить по щекам. Потом попытался закинуть полумертвого Володьку на спину, заорал на Зинаиду:
- Помогай, чего стоишь, раззява!
Зинаида подхватила Володьку за ноги, приподняла, и Гераскин взвалил его на закорки, понес, кряхтя и матерясь. Встречные компании смеялись и тыкали в Гераскина пальцами:
- Во дает ментяра — на горбу тащит!
- Может, это его сын? У них тоже дети бывают! — И звенел в морозном воздухе смех.
Гераскин, согнувшись под тяжестью Володьки, останавливался, грозился всех сейчас же арестовать, а потом шел дальше, тяжело дыша. Сзади плелась Зинаида и тихо выла, утирая концами шерстяной шали слезы.
Так Гераскин и приволок Володьку домой, сгрузил бездыханное тело на кухне, посмотрел на голого Робку в детской ванне, утер заиндевевшие усы, покачал головой:
- От сукины дети, а? Всех пересажаю! Вот прочухаются — и обоих в кутузку... Это ж надо так нажраться! Бандиты, а не люди…
Гераскина затащили к Степану Егорычу, где тут же налили стакан, он не отказался, выпил, закусил, но продолжал быть хмурым и официальным. Тогда ему поднесли вторую, он опять не отказался и понемногу отошел, встрял в разговор Степана Егорыча, Сергея Андреевича и Игоря Васильевича. Тут же сидела пьяная Нина Аркадьевна, смеялась и строила Гераскину глазки.
А на кухне приводили в чувство Робку и Богдана.
Робка прочухался первым, открыл глаза, не совсем четко произнес:
- П-прости... мама…
- Я те прощу! Я с тебя шкуру спущу! — заорала Люба. — Сволочи кусок! Ну никакой совести нету! Что у одного, что у другого!
- А потому что все позволяла... — не вовремя влез Федор Иваныч, и Люба заорала на него:
- А ты заткнись! Иди догуливай! Путается тут под ногами!
Это было так несправедливо, что Федор Иваныч чуть не заплакал, губы у него задрожали, и он впервые осмелился ответить Любе той же грубостью, может, потому, что пьяноват был:
- Стерва ты, Любка! Как была стервой, так и осталась! Потому и дети у тебя такие... — и ушел из кухни.
- Ишь ты... — усмехнулся Егор Петрович. — Храбрый стал…
- Напьется — так до царя гребется, а проспится — и свиньи боится, — сказала Зинаида, растирая Володьке босые ноги.
Наконец и Богдан пришел в себя, простонал то же самое:
- М-мама... п-прости…
- Сколько ж вы вылакали, орлы? — весело спросил Егор Петрович.
- Не трогай его, не видишь, плохо человеку, — ответила Зинаида.
- Когда мне плохо, ты так не хлопочешь, — весело сказал Егор Петрович, — так не убиваешься.
- Сравнил, черт старый! Тут дите малое…
- Его в армию скоро загребут, а ты — дите…
- Иди отсюда, Егор, иди... — едва сдерживаясь, попросила Люба. — Иди к Степану. Догуливайте…
- Уговорила, ухожу. По рюмке им налейте — полегчает…
- Я им налью! — грозно сказала Зинаида. — Я им сейчас касторки по стакану налью! До постели сам дойдешь или опять Гераскина звать, чтобы донес? — спросила она Володьку.
- С-сам... не надо Г-гераскина... — испугался Богдан и, подтягивая трусы, зашлепал босыми покрасневшими ногами в коридор.
- А ты что расселся? — спросила Люба. — Вылезай!
- Отвернись, ма... — попросил Робка, прикрывая руками причинное место. Он был еще пьян, но сознание уже вернулось.
- Ты гляди! — засмеялась Зинаида. — Пьяный, а стесняется! Значит, не такой пьяный!
- На! — Люба бросила Робке полотенце. Он выбрался из ванны, обернул бедра полотенцем. Его трясло от холода.
- Вы не с Борькой пили? — спросила Люба.
- Н-не-е... М-мы в школе пили... на ч-чердаке, — ответил Робка и тоже зашлепал босыми ногами в коридор.
- Вот паразиты! — ударила себя по бедрам Зинаида. — Люди в школе учатся, а они водку пьют!
Два дня Робка провалялся на диване. В таком же положении пробыл и Богдан, безропотно выслушивавший ругань матери и насмешки отца. К Робке зашел Степан Егорыч, весело спросил, как он себя чувствует, и посоветовал пить побольше кефира. А Богдана навестил Сергей Андреевич и посоветовал пить то же самое.
Под вечер второго дня Робка почувствовал себя лучше и поднялся с дивана, вышел на кухню попить воды. Люба строго сказала сыну, что, если он сегодня и завтра попробует высунуть нос на улицу, она ему этот самый нос оторвет.
На кухне Егор Петрович, Игорь Васильевич, Зинаида, Нина Аркадьевна и Степан Егорыч играли на деньги в лото. Ставки были мизерными, но все относились к игре очень серьезно. Перед каждым лежали карточки, расчерченные на клетки с номерами. Зинаида вытаскивала из полотняного мешка деревянные «бочонки» с цифрами и громко выкрикивала, хотя можно было сообщать цифры и потише, потому что все сидели за столом близко друг от друга.
- Барабанные палочки! — возвещала Зинаида, что означало цифру одиннадцать.
- Есть барабанные палочки, — удовлетворенно хмыкал Егор Петрович.
- Тридцать три — переносицу потри!
- Есть тридцать три... — отзывался Степан Егорыч.
- Пятьдесят пять — повезет вам всем опять! — выкрикивала Зинаида.
Робка послушал игру, ему стало скучно, и он ушел обратно в комнату спать. Заснул он быстро, около часу ночи проснулся от непонятного шума в коридоре. Посмотрел по сторонам и увидел, что Люба и Федор Иваныч тоже не спят, ширма отодвинута и они полураздетые сидят на кровати, напряженно слушают.
- Что там? — спросил Робка и тоже свесил ноги с дивана.
- Тс-c... — Федор Иваныч расширившимися глазами посмотрел на Робку и приложил палец к губам. — За Сергеем Андреевичем пришли.
- Кто пришел? — не понял Робка и встал с дивана.
- Органы пришли... — прошептал Федор Иваныч и, видя, что Робка хочет выглянуть в коридор, добавил: — Сиди, не суйся... Не велели…
- Какие органы? — опять не понял Робка.
- Из МТБ за ним пришли, — сказала Люба. — Обыск делают…
- А чего они у него ищут-то? — не понимал Робка.
- Черта с рогами, — зло сказала Люба. — Арестовывать его пришли. Потому и обыск делают.
Степан Егорыч и Егор Петрович были понятыми, стояли в дверях и молча смотрели, как пожилой человек в очках, в сером поношенном пиджаке, при галстуке, с седоватыми жидкими волосами, гладко зачесанными назад, перебирал в платяном шкафу вещи — рубашки, юбки, майки и трусы, потом перешел к трюмо и стал неторопливо, сосредоточенно рыться там, выбрасывая вещи прямо на пол. Потом он перешел к книжным полкам и стал одну за другой снимать с полок книги, просматривал их, тряс за корешки и тоже бросал на пол. Люся, парализованная страхом, стояла у окна в коротком халатике, с растрепанными волосами. Рядом с ней в пиджаке, одетом прямо на майку, стоял Сергей Андреевич и сосредоточенно смотрел перед собой, на лице его не было ни страха, ни униженности, ни вызова. Просто стоял человек и смотрел в одну точку, ни на что не реагируя.
У дверей, только внутри комнаты, стояли двое солдат в шинелях и с винтовками, а также старший лейтенант, тоже в шинели, с пистолетной кобурой на поясе.
И еще был участковый Гераскин — он сидел на стуле, то и дело покашливал и оглаживал усы, выражение лица у него было напуганным и каким-то виноватым. А виноватым оно было потому, что старший лейтенант сказал ему, когда они вошли в квартиру:
- Ты что же, брат, а? Участковый называется.
Не знал, что у тебя на участке враги народа завелись? Нехорошо. А еще фронтовик, мать твою…
Вот теперь он сидел и больше думал о том, что бу дет с ним, а не с участковым врачом. Со службы погонят как пить дать. А что он без службы? Что умеет делать? На пенсию не проживешь, да и годами он до пенсии не вышел, и стажа службы не хватает. Грузчиком в магазин идти и вохровцем в какую-нибудь заводскую охрану. Туда могут и не взять. Значит, грузчиком остается... чернорабочим на стройку. А здоровье ведь не то, не потянет он чернорабочим — три ранения как-никак. Вот такие непутевые и трусливые мысли проносились в его голове.