– Как здорово узнавать о подобных людях! Теперь таких осталось очень мало.
– На море – хватает.
Нажимая на педали, они ехали через Ирвинские холмы, что позади университета, в глубь округа. Солнце жгло спину, снова давало себя знать дыхание Санта-Аны. Том перечислял причины, по которым не может уехать, а Надежда отбрасывала их одну за другой. За пчелами будет ухаживать Кевин. Сражение за Рэттлснейк-Хилл – борьба на языках, Том может вести ее и с борта. Ощущение необходимости остаться – не более чем проявление трусости.
Они ехали по круговой дорожке, вливающейся в транспортную магистраль. Том сказал:
– Здесь надо повнимательнее. Эти кольцевые развязки опасны, в прошлом месяце тут погиб один парень.
Надежда будто не слышала Тома:
– Я хочу, чтобы ты был со мной в плаванье.
– Ну а мне бы понравилось, если бы ты осталась здесь. – Надежда в ответ скорчила рожицу. Том рассмеялся.
На окраине Ирвина Том затормозил и прислонил велосипед к ограждению обочины.
– Однажды мы с женой летали сюда навестить моих родителей. Трассы были битком набиты, и отец повез нас домой в объезд, что в то время означало – прямо вперед, по просекам, а то и без. Мне кажется, он хотел сделать поездку запоминающейся или, может быть, желал таким образом самовыразиться. В те времена здешние края были местом, где встречались город и пригород. Апельсиновые рощи и целые земляничные лужайки, перемежающиеся ветрозащитными полосами эвкалиптовых деревьев; теперь все повыкорчевано и уничтожено по приказам погнавшихся за дешевизной умников из муниципальных Советов. Ведь как было: куда ни брось взгляд – возводятся гигантские проекты, бульдозеры рычат на улицах, скреперы, краны подъемные торчат всюду, озера цементной грязи… Улицы перекрывали целиком, приходилось искать объезд. Мне прямо-таки тошно было. Я воочию видел, как гибнет округ Ориндж.
Том засмеялся.
Надежда сказала:
– Видишь, никогда ничего нельзя предсказывать с определенностью.
Они покатили дальше по промышленной зоне, между длинными зданиями, крытыми стеклом с оттенками бирюзы, меди, золота, а иногда – изумрудным или кристально-прозрачным. Здания окружали зеленые газоны, на которых стояли красиво постриженные деревья.
– Похоже на Диснейленд, – сказала Надежда.
Том ехал впереди. Пошли жилые кварталы; здесь стояли уютные домики, выкрашенные в пастельные и охряные тона.
– Ассоциация «Окрестности Ирвина» выпустила предписание о внешнем виде жилых домов. Хотят красиво выглядеть. Получилось прямо как в этнографическом музее или в Диснейленде.
– Тебе не нравится?
– Нет. Здесь и ностальгией сквозит, и неприятием нового, и претенциозностью… Не знаю точно, чем больше. Живут под колпаком, а сами делают вид, что на дворе шестидесятые прошлого века!
– Мне кажется, тебе лучше сесть на «Ганеш» и уехать от всех этих раздражающих вещей.
Том что-то пробурчал.
А потом северную часть неба заполонила стая змеев и привязных баллонов на горячем воздухе, рвущихся со своих поводков под свежим напором Санта-Аны.
– Вот где лекарство от раздражительности, – воспрянул духом Том.
– Эль-Торо – поселок любителей деревьев. Когда дует Санта-Ана, их воздушный флот порхает надо всем Ирвином.
Они въехали под сень внушительных сикоморов – плода генной инженерии. Том остановился под одной из множества арок, образованных деревьями, и, подняв голову, впился взглядом в переплетение ветвей, глубже – туда, где прятались висячие мостки и маленькие деревянные хижины.
– Эй, Хьянг! Ты дома?
Вместо ответа из зеленой путаницы листьев показалась и поплыла к земле корзина – лифт. Навстречу ей ввысь пополз массивный чугунный противовес. Том с Надеждой забрались в корзину и взмыли на шестидесятифутовую высоту. На этом «этаже» Хьянг Нгуен встречал гостей. Возрастом Хьянг был под стать Надежде; оказалось, они знакомы – участвовали в конференции в Хошимине лет тридцать пять тому назад.
– Да, тесен мир, – весело сказал Том. – Могу поклясться, он специально так устроен, чтобы каждый мог встретиться с каждым.
Хьянг кивнул, улыбаясь желтым лицом:
– Считают, что через цепочку из пяти знакомых – не более – человек оказывается связанным со всеми людьми, живущими на Земле.
Они уселись на открытой террасе, еле заметно колышущейся в воздухе вместе с огромной ветвью – опорой террасы, пили зеленый чай и беседовали.
Хьянг исполнял обязанности мэра Эль-Торо и являлся главной фигурой в городском планировании. Он с увлечением рассказывал о своих делах и замыслах. Под началом Хьянга несколько тысяч человек, живущих в роще сикоморов, подобно белкам на ветках, изо всех сил трудились над технологией создания жизнеспособного генного комплекса.
Надежда рассмеялась:
– Опять Диснейленд, правда? Беличий домик для шведской семьи из десятка любовников.
– Совершенно верно, – непринужденным тоном отозвался Хьянг. – Я рос в Малом Сайгоне, что над Садовой рощей, и поездки в Диснейленд запомнил как лучшие дни детских лет. Это было поистине волшебное царство. И хижины на деревьях мне сызмальства нравились. – Он запел простенький мотив, который без конца повторялся в дереве-баньяне Диснейленда (сотворено дерево было из бетона и пластика, но маленького Хьянга это вовсе не смущало). Том подхватил мелодию. – Я мечтал спрятаться где-нибудь, когда парк будет закрываться, и провести целую ночь в хижине на этом чудесном дереве.
– Я тоже! – воскликнул Том, прослезившись.
– А вот теперь я сплю в такой хижине все ночи. Ни я, ни мои соседи – никто не жалуется, – с улыбкой заключил Хьянг.
Надежда поинтересовалась, как у них все начиналось, и Хьянг рассказал эволюцию любителей деревьев. Апельсиновые плантации, база морской авиации, опытный ботанический участок правительственного подчинения, станция генной инженерии – все эти заведения решились на подвиг: объединиться в Эль-Торо. Часть апельсиновых садов уже существовала. Группа, руководимая Хьянгом, убедила городские власти позволить строиться на деревьях, и воздушные хижины быстро стали геральдикой города.
– Растительное существование или, если быть более серьезным, обитание на деревьях – наша философия, образ бытия, – говорил Хьянг. – Теперь по всей стране расплодились наши последователи, есть даже Всемирная ассоциация древесных городов.
– Ну уж если вы сумели сделать такое, – сказала Надежда, – то наверняка сумеете помочь спасти один малюсенький холм в Эль-Модене.
Надежда и Том стали объяснять Хьянгу ситуацию, тот закивал головой:
– Да, чертовски с вами согласен, просто чертовски. Это дело не юридической возни, здесь необходимо – да и достаточно – завоевать мнение горожан.
– Я знаю, – отвечал Том. – Тут-то как раз и сидит закавыка. Предложение о застройке холма внес сам мэр, а он пользуется популярностью. И почти наверняка сможет набрать большинство голосов в свою пользу.
Хьянг хмыкнул:
– Тогда вам не повезло. Но главная закавыка, вернее, главная действующая пружина, таится совсем не там, где вы думаете. Не в Совете она спрятана и не в суде, она – они, ваши действующие или противодействующие силы, сидят по своим домам. – Хьянг снова растянул губы в улыбке. – Хорошая штука демократия, когда ты в большинстве, точно?
– Ладно, ладно… Есть ведь законы, защищающие права меньшинств. Должны быть. Охрана меньшинств, земли, животного мира…
– Есть, конечно. Да только можно ли их применить к вашему случаю?
Том в задумчивой неуверенности со свистом втянул воздух сквозь стиснутые зубы.
– Вам надо начать широкую общественную кампанию. Сделать обсуждение публичным настолько, насколько возможно. Мне кажется, это сработает лучше всего…
– Хм-м.
И опять рот Хьянга расплылся в тонкой восточной ухмылке:
– …Если только не окажет обратного эффекта.
Зазвонил телефон; Хьянг спустился по трехпролетной лестнице, покинув комнату с множеством окон, которую поддерживала, сгибаясь и пружиня под ее весом, огромная ветвь. Гости, оставшись одни, глазели по сторонам; чувствовалось, как легкий ветерок колышет жилище. Ощущение, что ты на высоте, не покидало ни на секунду; солнечные лучи рассеивались зеленой листвой. В какое окно ни глянь, огромные деревья заслоняют ближний вид, а там, дальше – местами рощи, местами открытое пространство: хочешь, разбей сад; хочешь, проложи тропинку… Прямо-таки услада для рецепторов, зрительных и слуховых.
– Здешнее место привлекает своим младенческим, даже зачаточным обликом, – заметила Надежда. – Простота, безыскусственность рельефа, структурная прозрачность, какое-то непонятное очарование…
– Это в тебе говорят гены, – откликнулся Том. – Миллионы лет деревья служили нам домом, убежищем в саванне, полной опасностей. Так что, дорогая, твоя нежданная любовь к древесному образу жизни, можно сказать, изначально запаяна в мозг; со временем сверху наросли новые нервные ткани, а древолюбие осталось под ними, как глубокая внутренняя структура, и мы никогда не утеряем ее, не забудем, какими бы радужно-яркими зайчиками ни пускали в нас, пытаясь ослепить блеском стекла и металла. Может быть, нам стоит переехать жить сюда…
– Может быть.
В комнату поспешно вернулся Хьянг. Вид у него был озабоченный.
– Пожар на холмах к востоку отсюда. Огонь быстро движется. Похоже, в ваших местах.
И правда, они разглядели белый дым над холмами, влекомый сюда ветром. Том поднялся на ноги:
– Нам надо идти.
– Конечно. Берите машину, за велосипедами вернетесь потом. Я позвонил, на станции готовят автомобиль. – Хьянг нажал кнопку подъемника, и громоздкий черный противовес пополз с земли вверх.
Низовой пожар в калифорнийских предгорьях летом – явление страшное. И не только потому, что растительность на склонах позасыхала, но еще из-за ее, растительности, более чем превосходной горючести, ибо деревья и кустарники здесь очень смолистые – это помогает им пережить долгое время засухи. Когда случается пожар, мексиканский кустарник, манзанита, кустарниковый дуб, а из травянистых – полынь и многие другие растения даже не горят, а буквально взрываются. Особенно когда дует ветер. Он снабжает пожар дополнительным кислородом и перебрасывает огонь на все новые кусты, уже накаленные солнцем