Он уже заканчивал. Делия забрала его тарелку и отправилась за последней порцией пива, когда под окном возник Альфредо – наверное, вышел из палаты заседаний, двери которой находились на той стороне двора. Уже пройдя в чугунные ворота замысловатого литья, он заметил сидящего в зале ресторана Кевина. Тот уперся взглядом в стол перед собой, но краешком глаза наблюдал, как Альфредо помедлил – рука ухватилась за створку ворот, – а затем повернул и направился к его столу. У Кевина заколотилось сердце.
– Не возражаешь, если я присяду?
Кевин промычал что-то неопределенное. Альфредо нерешительно стоял подле него. После нескольких секунд дурацкой паузы, когда оба они вдосталь насытились неловкостью ситуации, Кевин наконец шмыгнул носом, пожал плечами, махнул рукой и пробормотал:
– Пожалуйста…
Пришедший отодвинул стул из белого пластика и с видимым облегчением сел. Подошла Делия, неся пиво; Альфредо заказал «маргариту»[21]. Кевин, хоть и находился в полном расстройстве органов и чувств, все же заметил, как Делия безуспешно пытается стереть изумление со своего лица. Да, они действительно были на устах всего города.
Официантка удалилась; Альфредо сдвинулся на краешек сиденья и положил на стол локти. Рассматривая свои ладони, начал:
– Послушай, пожалуйста, Кевин… Мне… Я действительно сожалею, что так все произошло. С Рамоной, ты понимаешь… – Он звучно глотнул. – Дело в том… правда, что… – Его взгляд оторвался от рук и встретился со взором собеседника. – Я ее люблю.
– Ну… хорошо… – Кевин неловко отвел глаза. Услышал, будто со стороны, свои слова: – Верю.
Альфредо шумно откинулся на спинку стула, всем своим видом снова выказывая облегчение. Отпил половину из бокала, который принесла Делия, и вновь опустил взгляд.
– Я будто перестал видеть, слышать… Ослеп. – Альфредо говорил тихим голосом. – Мне очень жаль. Догадываюсь, что именно это было причиной всего, что случилось. Понимаешь… – Он, похоже, никак не мог закончить мысль. – Мне очень…
– Пожалуй, там побольше, чем только это, – сказал Кевин и допил пиво. Ему совсем не хотелось вдаваться в детали.
Разговор о любви между американскими мужчинами – дело нечастое и тягостное, даже если беседуют они не об одной и той же женщине. А уж в таком случае, как сейчас… Короче, Кевин ощутил настоятельную потребность заказать целый кувшин «маргариты» – сгладить шершавость общения.
– Я понимаю, – вздохнул Альфредо, подавшись вперед. – Поверь, я не пытался отобрать что-то у тебя. Рамона совершенно расстроена тем, что… ну тем, что наше… воссоединение, что ли, означает для тебя… и для нее.
– О… – нечленораздельно выдавил Кевин, полный ненависти к лепету, который издает любой влюбленный.
Прибыл кувшин с «маргаритой». Мужчины стали озабоченно наполнять и опорожнять стаканы. Встречаться глазами они избегали.
– Я был просто дурак! – воскликнул Альфредо. – Заносчивая тупая дубина.
Снова, будто с расстояния соседнего столика, Кевин услышал свой голос:
– Мы все иногда теряем чутье – перестаем разбирать, что важно, а что нет. – Ему вспомнилось, что говорила однажды Дорис. – Мы делаем то, что чувствуем.
– Мне просто очень жаль, что так получилось.
Кевин шевельнул плечом:
– В этом нет ничьей вины.
Неужели он сам, а не кто-то другой произнес эти слова? Он совсем не был уверен в справедливости тех вещей, которые говорит кто-то его голосом, а он сам будто стоит рядом; но этот кто-то не желал прекращать и молол несуразицу. «А я здорово пьян», – подумалось Кевину.
Альфредо опорожнил стакан, налил снова и тут же выпил.
– Прости также за то столкновение на третьей базе.
Кевин отмахнулся:
– Мало ли что случается.
– Понимаешь, я должен был проскользнуть, но не рассчитал, когда вошел и обнаружил, что ты стоишь там…
– Это спорт.
Они молча выпили.
– Что…
– Я…
Неловкий смех.
– Я вот что собирался сказать. – Альфредо, похоже, стал обретать дар связной речи. – Ты меня прости, пожалуйста, за то, что наши личные дела переплелись таким скверным образом. Прости также, что налетел на тебя на площадке. Это все так. Но вот чего я совершенно понять не могу – это твоей позиции по отношению к созданию первоклассного технического центра на Рэттлснейк-Хилле.
– Я как раз собирался задать тебе такой же вопрос, только чуть-чуть наоборот, – ответил Кевин. – Почему ты столь определенно решил строить свой центр на холме?
Альфредо замолк, и надолго. Кевин с интересом смотрел на него. Любопытно было видеть противника в новом свете, зная о его фирме, ААМТ и их взаимоотношениях.
– Не вижу здравого смысла, – увеличил нажим Кевин. – Если этот центр – такой, как ты говоришь, его лучше строить в черте города. А холм у нас – единственный с совершенно нетронутой природой. Это же просто чудо – холм оставался диким все годы, а тут вдруг стройка, нашествие людей… Я просто не понимаю.
Альфредо навалился на стол, чертя непонятные кривые на нем посреди испарины, просыпанной соли и пролитой жидкости:
– Я всего лишь хочу выполнить дело наилучшим образом. Люблю делать хорошо – такой уж я человек. Чем лучше будет созданный мною центр, тем лучше для меня. Может, это недостаток лучшее – враг хорошего, но не понимаю, почему я должен думать иначе. Подытожу: холм выбран мною из желания сделать дело как можно лучше.
До чего забавно было смотреть, как Альфредо, оправдываясь, философски шевелит красиво подстриженными усами, и видеть на дне его выразительных глаз, насколько он весь напрягся.
– Кое в чем я с тобой солидарен, – произнес Кевин. – Я тоже люблю быть первым из сотни, и мне нравится, когда работа сделана отлично. Но прекрасная работа предполагает также и ненанесение вреда городу, в котором ты живешь.
– Ты что же, хочешь сказать, что моя работа будет во вред городу? Построить центр, где передовое научно-техническое предприятие соседствует с рестораном, смотровой площадкой и концертным залом, – такая вещь планируется обычно на годы и годы. С холмом познакомится небывало большое число людей.
– Больше не значит лучше. Наш округ уже хорошо доказал это. После определенной точки больше – хуже. А мы миновали такую точку давным-давно. Потребовались годы, чтобы наш жизненный размах уменьшился настолько, что количество населения и уровень нагрузки на природу стали соответствовать возможностям здешнего бассейна. Ты считаешь подобного рода ограничительные меры само собой разумеющимися; однако система твоих ценностей – также результат этих ограничений. Сегодня ты, довольный собой и своей работой, говоришь, что неплохо бы снова запустить машину роста. Но хорошо от этого не будет. Холм является открытой землей, он останется глушью, даже будучи частью наших задних дворов. Он – один из ничтожных клочков дикой природы, оставленной нами, людьми, в покое. Именно поэтому гораздо полезнее для людей будет сохранить его в диком состоянии, а не строить там деловой центр.
Кевин остановился перевести дух и посмотреть, как Альфредо станет отбиваться. Тот качал головой:
– У нас огромная неурбанизированная зона вглубь материка – от водохранилища в каньоне Питера и до каньона Черная звезда, не считая Ирвинского парка. Между прочим, твой холм находится по другую сторону города, между ним и прибрежной равниной. Создание моего детища на вершине холма сделает город первым из малых центров Южной Калифорнии, а это принесет неисчислимые блага!
Кевин слушал в уверенности, что точно те же слова говорили Блэру деятели из ААМТ, крепко держа его за галстук.
А ведь забирает аргументация-то! Кевин смог лишь покрутить отрицательно головой. Альфредо, хороший психолог и оратор, стучал кулаком по столу, пытаясь вбить свое мнение в мозги Кевина. Он даже громкости прибавил:
– Это должно сработать! Наш город перейдет в совершенно новый статус!
– Мне все равно, – отвечал Кевин. – Пусть мой город останется в старом статусе.
– Безумство! – воскликнул Альфредо. – Ему все равно, видите ли.
– Мне наплевать на эти твои идеи и разработки. Они выглядят сошедшими со страниц делового журнала. Или еще откуда-то. – Последние слова Кевин произнес очень многозначительным тоном.
У Альфредо прервалось дыхание, брови съехались вместе, и он впился глазами в Кевина; тот спокойно выдержал взгляд.
– Ну хорошо, черт, – выговорил Альфредо. – В этом мы и различаемся. Я хочу, чтобы Эль-Модена стала заметным городом. Я и сам хочу быть заметным. И хочу что-то сделать для этого.
– Нетрудно видеть. – Где-то глубоко внутри себя, позади беспристрастного, почти академического интереса наблюдать за оправданиями Альфредо, Кевин почувствовал всплеск странным образом смешавшихся эмоций: ненависть, отвращение и непонятная какая-то симпатия, а может быть, сочувствие. «Я хочу что-то сделать…» – что заставило его выговорить вслух такое?
– Просто мне не хочется переходить на личности по этому поводу, – произнес Альфредо. Он подался вперед, голос принял умоляющий оттенок: – Я чувствую, что, похоже, в наших разногласиях кроются личные мотивы, и мне это не нравится. Лучше обойтись без выяснения отношений и просто смириться с твоим неприятием, ограничась фактом; без какой-либо вражды. Я… Мне не хочется сердиться на тебя, Кевин. И я не хочу, чтобы ты был зол на меня.
Кевин, пристально глядя на собеседника, глубоко втянул и выпустил воздух.
– Это, похоже, часть той цены, которую приходится платить. Мне не нравятся твои намерения, не нравится и способ, которым ты пытаешься их оправдать, несмотря на аргументы против твоего плана, столь для меня очевидные. Значит, просто надо посмотреть, что произойдет дальше. Будем делать каждый то, что он делает. Так?
Альфредо сидел, не отвечая, откинувшись на спинку стула. «Как он привык, что все всегда идет по его плану», – подумал Кевин.
Альфредо пожал плечами.
– Наверное, так, – холодно сказал он и осушил стакан.