Мистер Питер заменил в нашей начальной школе мисс Роуз, первую и очень важную для С. преподавательницу английского как иностранного. Такие уроки в Америке дают всем детям, которые недавно приехали. Мисс Роуз была чудом, но она ушла в декрет.
И тогда в нашу жизнь и ворвался этот чудной китайский дедушка, который, собственно, лучше всего объяснял язык именно азиатским детям. Ходили легенды, что под его строгим надзором ученики китайского происхождения начинали разговаривать, читать, писать и получать пятёрки по всем предметам уже через полгода. Что они вскоре обгоняли по успеваемости всех американских детей.
А С., родным языком которой был русский, объединилась с приятельницей К., родным языком которой был испанский, чтобы вместе драматично закатывать глаза на мистера Питера. В нём таинственным образом сочетались непробиваемый идеализм и полное отсутствие чувства юмора. Вернее, у него был собственный юмор, который, казалось, никто больше не понимал. Уж точно не школьницы на излёте детства. Он любил шутить и сам же смеяться над своими шутками.
А ещё у него было своё неповторимое представление о прекрасном, которое тоже не всегда удавалось с кем-то разделить. Так, однажды в феврале мистер Питер решил непременно отмечать со своими учениками китайский Новый год. Он, не имеющий никакого опыта в театральном деле, отважился поставить небольшое шоу в честь праздника.
Спектакль должен был состоять из демонстрации масок из китайского гороскопа и танца девочек с розовыми веерами. С. кривилась и ворчала. К тому же она не любила розовый цвет. А мистер Питер отказывался верить, что девочкам её возраста могут не нравиться замечательный яркий оттенок и блёстки. В общем, под обещание скачать какую-то крутую игру или купить хорошую книгу я уговорила ребёнка поучаствовать в этом скромном маскараде.
А сейчас я вспоминаю это торжество в спортзале как одно из самых милых событий рассвета нашей нью-йоркской жизни. Шоу действительно было топорным, в Америке с её бродвейскими амбициями даже в школьных мюзиклах такого почти не бывает.
Но маленький мистер Питер был в таком искреннем восторге от своего проекта. Будто он — не пожилой седовласый мужчина, а трёхлетний мальчик, привыкший, что родителям нравится любая его выдумка.
А потом был сюрприз для родителей. Наш китайский учитель английского как иностранного закатил пир. И всех детей вместе с их семьями угощали китайской лапшой, курицей, брокколи на пару и рисом. На втором столе стояли десертные фрукты в карамелизированном кляре. Здесь были люди с Ямайки, из Франции, Израиля, Италии, Доминиканской Республики, Южной Кореи и Пуэрто-Рико. Словом, кто только не приехал в один год со мной в Нью-Йорк и не направил ребёнка в ту же начальную школу. Для всех для нас English был as a second language. Английский как второй язык.
Фотография на память — это мы с С. сидим на полу между баскетбольными кольцами и едим горячую китайскую еду из пластиковых тарелок. Угощения от мистера Питера. Мне тогда казалось, что так нас приветствует новый мир. Да так оно и было.
А в начале той весны мистер Питер догнал меня на одной из улиц возле школы, он узнал меня со спины, поздоровался и спросил, мама ли я той девочки, которая так красиво танцевала с розовым веером. Я ответила утвердительно, а дальше он засмеялся в своём этом странном стиле, когда непонятно, что, собственно, смешного.
Мистер Питер перестал улыбаться и шутить так же резко, как начал, и перешёл вдруг на серьёзный тон.
«Ваша девочка — бриллиант, такой талантливой ученицы у меня не было никогда, она освоила язык всего за несколько месяцев, и у неё определённо огромное будущее. Имейте в виду, что ваш ребёнок — ваше главное сокровище до конца жизни».
А потом он обежал меня слева и заторопился в сторону метро. Юркий, неуловимый. Я не стала рассказывать мистеру Питеру, что он кажется нам чудаком. Я решила воспринимать его слова серьёзно — так же, как воспринимает их он сам.
Какой тебя сделает Нью-Йорк?
Естественной. Этому городу так идут твои растрёпанные кудри. Ему нравятся твои голые щиколотки. Его так забавляет нелепый оверсайз красный пуховик. Он так ласково подмигивает тебе, подкрашивающей губы в зеркале ближайшего припаркованного автомобиля.
Открытой. Я и раньше догадывалась, что чем меньше ты предлагаешь этой жизни готовых мнений, тем более интересными красками она играет. А Нью-Йорк меня окончательно убедил. Мир шире, глубже, многообразнее и трёхмернее, чем любое устоявшееся представление о нём.
Здесь ты встретишь гей-пары, которые живут порой честнее и счастливее, чем иные гетеро. Здесь ты увидишь красивых детей, родившихся в межрасовых браках. Познакомишься с людьми немыслимых национальностей, услышишь музыку разных языков.
Он сделает тебя скромной. Это трудный и грандиозный опыт — обрести чистый лист вместо биографии. Мы все здесь — никто из ниоткуда с причудливыми узорами бэкграундов в культурном коде. Принять такой вызов от жизни — купить себе нечто вроде второй юности.
Он тебя сделает одинокой. Это будет больно осознавать, но переехать за океан значит оставить друзей, семью и все золотые ниточки внутренних связей на той стороне земного шара. Ты — винтик в огромном механизме.
А ещё он сделает тебя злой. Ну, по-хорошему. Умеющей постоять за себя. За свои права. Готова ли ты покинуть зону комфорта? Бежать, прислушиваясь к ритму сердца?
Обесценивание
Один из самых грубых, жёстких, частых и коварных способов токсичной манипуляции в отношениях. В результате обесценивания ты чувствуешь себя бессмысленным мусором, хотя ничто не предвещало, и вообще… вы же мило болтали.
Обесценивания так много, оно настолько повсеместно и им так плотно пропитана культура общения в России, что его ещё и надо научиться распознавать. Ведь нас обесценивали родители, педагоги, друзья и возлюбленные. Человек, который от этого приёма осознанно отказался, — на вес золота.
Но как научишься распознавать этот яд — жизнь заиграет новыми красками.
Недавно я несколько дней выгуливала по Нью-Йорку приятеля из Москвы, он обесценивал каждое моё сообщение.
Я ему: «Смотри, какие красивые у нас в городе магнолии!»
Он: «Да разве это красота? Вот вишня!»
Я ему: «Смотри, вот это шедевр архитектуры!»
Он мне: «Да разве это шедевр? Вот в Валенсии!»
Я ему: «Помидоры!»
Он мне: «Да что помидоры! Вот огурцы-ы-ы!»
Я ему: «Белый!»
Он мне: «Да что белый! Вот чёрный!»
Слава богу, мне теперь хватает практики в психотерапии, чтобы раскусывать эти орехи быстро. Я потерпела из вежливости, а потом сказала ему прямо:
«Ты обесцениваешь меня каждую секунду. Либо это сейчас же прекращаешь, либо наше общение далее будет состоять только из твоих реплик».
И он прекратил.
Но это речь о двух взрослых людях, которые никак друг от друга не зависят. А как быть, когда тебе пятнадцать лет и тебя обесценивает мама, которая всё ещё в статусе бога для тебя? И как быть, когда тебя обесценивает партнёр? Ты ему: «Я всю душу вложила в ребёнка, посмотри, в каком он хорошем виде!»
А он в ответ: «Да это любая баба должна делать, вы для этого и рождены!»
Обесценивание? Да. Это обесценивание материнского труда.
Сигнал обесценивания — резкая смена самовосприятия. Реплика партнёра внезапно сбивает настрой. Входишь в комнату в одном настроении, выходишь — совсем в другом. Хотя не планировала.
От созидательной, конструктивной критики нет упадка, есть желание двигаться вперёд. От обесценивания — ощущение резкого обрыва всех внутренних показателей, я никчёмный мусор, я ноль, я ничтожество.
С помощью психотерапии я училась проговаривать свою ценность и ценность своих достижений. Если ты склонна впитывать злую, деструктивную критику гораздо охотнее, чем похвалы, как я когда-то, то проговаривай или прописывай свою ценность каждый вечер или каждое утро.
За что я сегодня себя хвалю.
В чём я средне молодец, а в чём я супермолодец сегодня.
Хвалить себя можно даже за то, как ты честна перед собой.
За то, что нашла время похвалить себя.
За то, что исследуешь новую практику.
Писать, фиксировать. В первую очередь самой себе отвечать на вопросы о своей ценности. Проговаривать все нюансы. Быть детальной. Мне невероятно помогли в этом смысле блог и тексты. Напишу, проговорю, зафиксирую, а тут ещё и подписчики: да, ты правда молодец, это действительно круто.
Недавно один знакомый попытался обесценивать самое главное на сегодняшний день для меня — эти тексты. Он сказал, что я пишу слишком много, слишком уж откровенно, люди из-за этого могут иметь обо мне резкое мнение.
Но у него ничего не вышло. Он до меня всё это донёс, всю эту якобы доброжелательную информацию. «Я же о тебе забочусь!»
А я внутренне сказала: «Нет. Я прекрасно знаю ценность себя, своей открытости и своих текстов».
Почему я так смогла сказать? Потому что ответ был готов внутри. Я тысячу раз проговорила с собой ценность моих текстов. Они стали зоной моей уверенности. Внешне я была вежливой: «Спасибо за твоё мнение!»
Но как бесился мой собеседник в ответ, как ему было важно, чтобы я всё-таки расстроилась.
Но я не расстроилась. Я, наоборот, стала ещё злее и осознаннее как автор. Я стала ещё откровеннее в своих текстах.
Виктимблейминг
Когда я ставлю события своей жизни последних лет «на перемотку», я даже не с гневом, а с удивлением понимаю, что Д. — по сути, единственный человек на пути, который не стал обвинять меня в том, что мои предыдущие отношения обернулись долгим и унылым абьюзом.
Ну ок. Не обязательно же напрямую обвинять, можно же и деликатно намекать на то, что ответственность — на тебе.
Думаю, я года четыре потеряла из-за отсутствия адекватной поддержки и неумения испытывать жалость к себе. Такую поддержку я нашла только в лице психотерапевтки, потом — в отношении к самой себе, потом — в отношении ко мне партнёра.