У вагона я подошел к Якулову – его огромная фигура высилась над перронной толпой.
– Здравствуйте! Вы меня помните?
– Помню, конечно! Ваггам! – он слегка картавил.
Я рассказал ему, в чем дело, втащил рулоны в его купе.
– Все пегедам! – заверил он. – До встгечи в Йошке!
Через месяц в Йошке встретились в ресторане (жили в одной гостинице):
– Ваггам, хочешь, покажу тебе паспогт?
– Зачем?
– Смотги, кто я: Якулов Александг Яковлевич, агмянин!
Я удивился, а он добавил:
– Отец агмянин, мама евгейка, а сегдцем я цыган!
Он и в самом деле сроднился с цыганами: всю жизнь вместе, даже был женат на цыганках (первым браком на венгерской, вторым – на румынской). Цыган – и все тут!
Певец Николай Сличенко, скрипач Александр Якулов, гитарист Александр Колпаков – к этому цыганскому трио настолько привыкли, что оно казалось вечным! Увы, ушли в мир иной и Колпаков, и Якулов! Один Николай Алексеевич Сличенко являет собой на сцене бездну таланта, вкуса и мастерства!
А Якулов! Когда на сцене он играл соло, проблемой было: кто выйдет после него?
В Греции, в Пирее, где зал на 3500 мест и где на сцене в ряд становилось на поклон юо балерин Большого театра, нам приходилось выбегать на эстраду, а после выступления убегать с нее, ибо никаких аплодисментов не хватит и будешь завершать номер под стук собственных каблуков.
Якулов уходил под несмолкаемые аплодисменты! Но выбегать на выступление приходилось и ему.
Перед тем, как выбежать, он просил:
– Дегжи, дегжи меня!
Я хватал его за брючный ремень на пояснице, а он рвался на сцену! Я держал изо всех сил и отпускал, только когда он командовал:
– Пускай!
И он вылетал на сцену, как стрела из лука, как ярый вепрь, как лось могучий, и, увидев его – махину с приветственно поднятыми руками – в левой скрипка, в правой смычок, – и услышав его громогласное приветственное:
– А-а-а! – зал взрывался аплодисментами!
Он играл «Цыганскую фантазию», «Чардаш» Монти, а на бис «Аве Марию» – соло, без аккомпанемента, и в Греции, православной стране, слушали шубертовскую католическую молитву, затаив дыхание.
А на другой день в пирейских улицах многие раскланивались с ним:
– Яссу, маэстро! Брависсимо!
– Эфхаристо́! Эфхаристо́ поли! – отвечал он, следуя моей «науке»: – Спасибо! Большое спасибо! (Дословно: благодарю много.)
Бывали у нас скрипачи, игравшие, как и он, ярко, виртуозно (Александр Цымбалов, Бейла Горват), но такой фактуры и такого артистизма, такого магического воздействия на публику не было у них и в помине!
Я как-то спросил его:
– Неужели киношники не предлагали тебе сыграть Паганини?
– Пгедлагали! – отвечал он. – Но какой из меня агтист? Я скгипач!
И целовал свою скрипочку, верную подругу свою, роднулечку!
В Солониках он обошел все храмы! Богатство там великое: золото, платина, серебро, бриллианты, обилие драгоценных камней – у икон не оклады, а клады! Красавцы-попы с внушительными черными бородами, черными глазами, осанистые! Алик много молился: был набожен! И знал: Провидение помогает ему!
Знал еще с той поры, когда его, выпускника московской консерватории, упекли в сталинскую каталажку «за низкопоклонство перед Западом» (любил Дюка Эллингтона), а зэки в лагере, услышав игру Якулова, пригрозили начальству забастовкой, если Алик останется в шахте! Алика перевели в контору и подняли наверх. Люди и скрипка спасли его!
Однажды мы с Якуловым едва не рассорились. В Солониках оба удивились: как мало в городе нашей рекламы! Оказывается, за каждую расклеенную афишу надо платить налог! Как результат: о предстоящих наших концертах мало кто знает! Что делать? Поляки из Варшавы, «грузившие» нас, решили снять рекламу на TV и «катать» ее на телеэкранах города.
Заплатили денежки, тамошние «телеспецы» сняли рекламу-я пришел в ужас: «даже на заре туманной юности» нигде в СССР не работали так плохо! Я настоял на пересъемке! Якулов на меня обиделся:
– Зачем ты мучишь меня, ведь мне пгидется иггать еще газ!
– Что делать, Алик! Надо!
– Ты ничего не понимаешь! Кто будет смотгеть это дегьмо?! Гекламу никто не смотгит!
Но я, дитя советского телевидения (три года диктором и 18 лет режиссером), был убежден во всесилии «ящика»! И только включив у себя в номере висевший где-то под потолком телек (чтоб можно было смотреть лежа), увидел: в Солониках на 30-и с лишним каналах две минуты в час – «Новости», а 58 минут реклама! Это, действительно, никто не смотрит, важно содрать с рекламодателей денежки!
Тогда, в конце восьмидесятых, для меня это было открытием! А для Якулова давно уж известным: он часто бывал в Европе, играл в ресторанах, бывал и в США, – там у него сын, когда-то советский эстрадный композитор Яков Якулов, а в Америке владелец сети прачечных, избегающий говорить по-русски, но с отцом вынужденный это делать: Александр Яковлевич по-английски «ни в зуб толкнуть»!
В отеле Солоников, как и везде, завтрак входил в стоимость проживания. Но какой завтрак! Шведский стол! Там тебе и сок, и каша с медом, и хлопья с молоком, и колбаса, и яйца вареные, и пирожки с мясом, и уйма печеностей, и чай-кофе! Бери не хочу! Огромный Якулов блаженствовал, по два-три раза набирая себе полный поднос еды! Завтракал, покуривая за кофе, почти два часа!
И когда замечал на себе недовольные взгляды молодых греков – служащих отеля, ворчавших по поводу его неумеренного аппетита, усмехался и громогласно возглашал, словно римский патриций:
– Молчи, халдей!
И «халдеи», искоса глянув на его длинные пальцы, унизанные дорогими перстнями, на часы «Ролекс», опасливо умолкали: мало ли какую важную «птицу» занесло в «их» отель!
Знали б они, что в единственном в мире цыганском театре «Ромэн» единственный в мире «золотой цыганский голос» Николай Алексеевич Сличенко поставил специально для своего друга-артиста Александра Яковлевича Якулова единственный в мире спектакль, где этот артист играл самого себя: «О чем пела скрипка»!
А в очаровательной Кавале, так похожей на крымскую Ялту, завтрак скромен: масло, джемик, булочка и чай. Длинному Якулову, что слону дробина. Просит меня сказать официанту, чтоб принес одно вареное яйцо – за его, Якулова, счет. Я говорю об этом официанту, тот недоуменно смотрит на огромного Якулова:
– One egg?
– Yes, – подтверждаю я, – one egg!
Официант приносит и, глядя на Якулова, улыбается:
– Its foryon! Present!
Якулов лезет за деньгами, но потом все же понимает, что present, и улыбается:
– Эфхаристо́!
Проглотив яйцо, устремляется в кафе напротив, где жадно съедает самое дешевое, что там имеется: тушеного осьминога!
Но все-таки сэкономил за гастроли на чудесную лисью шубу жене (не цыганке). Его специально возили на фабрику, и хозяин ее, в знак особого уважения к мастеру жанра, продал ему шубу по себестоимости, без торговой накрутки.
Как-то во время гастролей в Муроме нас, ансамбль Жемчужного, вдруг сорвали на вечерний концерт в Суздале.
От Мурома до Владимира 140 километров, да еще до Суздаля 25. 165 километров в один конец. Ради чего?
Оказывается, в суздальском туркомплексе концерт сразу трех цыганских коллективов из разных регионов страны – за валюту, для американцев. При этом официально здесь не три коллектива, а один!
И тут стало понятно, почему нас влили сюда.
В департаменте культуры хорошо понимали, что между руководителями цыган неминуемо возникнет конкуренция, спор: кто главнее, кто «банкует», кто будет верховодить? Ведь программы разные, и нужно все эти цыганские числители привести к одному цыганскому знаменателю. Это мог сделать только Николай Михайлович Жемчужный: он умел без лишних слов подчинить себе всех, просто втягивал в работу, увлекал людей, и его слово как-то само собой становилось решающим.
Так случилось и в этот раз. На концерте было полное ощущение, что программа сложена и отрепетирована не сейчас только, а заблаговременно, загодя, и что перед зрителями не три различных коллектива, а один, крепко спаяный, работающий много лет, и американцы были щедры на восторги и аплодисменты.
Обратной дорогой в Муром я потихоньку спросил Жемчужного:
– И все же: как тебе это удалось?
Он усмехнулся:
– Морэ, брат, есть цыгане, а есть цыганята!
Однажды вечером, уже после концерта, во Владимирскую гостиницу «Заря», где тогда обитали Николай Жемчужный и Александр Якулов, пришла черная «Волга», чтобы обоих артистов доставить на дачу обкома партии: это было совершенно неожиданное предложение, от которого трудно отказаться.
Взяв гитару и скрипку, облачившись в сценические костюмы, оба гастролера сели в машину и вскоре, свернув с шоссе в густой лес и проехав там по «запретке» километра четыре, прибыли к добротному зданию с обилием ковров, классной мебели и небольшой сценой. Обкомовское начальство встретило артистов радушными аплодисментами: хозяева были уже «сыты-пьяны, и нос в табаке» и ласково попросили немедленно приступить к делу.
Н. Жемчужный и пел, и на гитаре играл, и плясал, и аккомпанировал Якулову, Якулов ему, и так, попеременно принимая зрительское внимание на себя, оба разгорячились и, что называется, выдавали продукцию «на гора»! Им добродушно хлопали, подхваливали! Но вот концерт окончился, им сказали: «Спасибо» – и извинились, что не могут их отправить обратно на «Волге», т. к. машина давно ушла, и придется возвращаться пешочком, тут недалеко, до гостиницы километров восемь, может, попутку удастся поймать! (Попутку на шоссе среди ночи? Да ведь до шоссе еще лесом топать!)
– Не проще ли вызвать такси? – прозвучал наивный вопрос Жемчужного. (Заметим, мобильников тогда еще не было)
– Такси сюда не пойдет: запретная зона! – был жесткий ответ.
И не покормив даже, не уделив щедрот с барского стола, их просто выставили вон, комедиантов несчастных! А они-то думали, что они артисты – люди, которые даны человечеству в радость, в награду! Оказывается, они не цыгане, а цыганята, ничтожные цыганята!