Я представился нашим властям, познакомился с начальником Мукденского отряда, генералом Флейшером, начальниками отдельных частей и дожидаюсь вместе с прочими молебна. Невозможно было спокойно смотреть, как солдаты мёрзли на холоду. А батюшки все нет и нет. И дзянь-дзюня нет. Наконец, они пожаловали. Священник подходит к аналою, надевает рясу. Раздается команда: «На молитву, шапки долой!» – и молебен начинается. Никогда в России я не страдал так от холоду, как в этот молебен. В прошлом году, в Гирине, во время Георгиевского парада, тоже был сильнейший мороз, но всё не такой. Тогда солнце было. А тут день вышел пасмурный, ветер, снег. Мне казалось, что моя непокрытая голова вот-вот расколется пополам. Но все обошлось благополучно.
В первый же день еду с визитом к здешнему представителю китайской власти – дзянь-дзюню. Вхожу к нему в комнату. Это был еще бодрый мужчина, брюнет, с небольшой бородкой. Тут же рядом, в сторонке, работали у него скорняки-китайцы, человек десять. Они приготовляли собольи курмы для Императорского двора. Все это готовилось в Пекин для подарков к Новому году. На стенах, на полу, на окнах, – всюду лежали груды собольих шкурок, а также готовых мехов. Китайцы, с серьезными лицами, кропотливо кроили их и сшивали. Некоторые курмы были уже готовы и поражали своей роскошью. Мукденский дзянь-дзюнь – милый и любезный господин.
– Вам кланяется генерал Церпицкий, – говорю ему через переводчика.
– А-а-а! А-а-а! – умильно ухмыляясь, восклицает он, перебирая шарики на своем ожерелье. Затем что-то оживленно говорит переводчику.
– Дзянь-дзюнь очень благодарит и просит передать его превосходительству благодарность за память. Он здесь долго жил. Дзянь-дзюнь очень его любят и помнят, – почтительно докладывает переводчик.
Затем мне задают вопросы: сколько мне лет? Когда я выехал и откуда? Сколько времени ехал? Хороша ли дорога? Где остановился? Долго ли думаю остаться в Мукдене и куда отсюда уеду? На все это я должен был ответить. Угощение состояло из чая с печеньем, фруктов и шампанского.
На другой день, около полудня, как я и ожидал, является переводчик дзянь-дзюня, с красной визитной карточкой в руках, и объявляет, что повелитель Мукденской провинции сейчас прибудет. У меня уже заранее было приготовлено угощение. Шампанское, чай с печеньями, фрукты, мармелад, бутылка сладкой киевской наливки-вишневки, до которой китайцы большие охотники, и банка с вареньем. Это последнее они тоже очень любят. Во дворе показывается сначала конвой дзянь-дзюня с триумфальными секирами и трезубцами, а за ними темно-зеленый паланкин. Я встречаю дзянь-дзюня, и в дверях у нас начинается легкое препирательство, кому взойти первому. Одновременно прибыл и наш военный комиссар при дзянь-дзюне, подполковник Квецинский, обязательный господин. Благодаря ему, я многое узнал о китайцах и много повидал чудес в Мукдене и его окрестностях.
Как только гости мои уселись, сейчас же началось угощение. Сколько дзянь-дзюнь, по китайскому обычаю, ни отнекивался, ему все-таки пришлось выпить, – прежде всего, конечно, за дружбу Китая с Россией, затем за процветание того и другого государства и так до бесконечности. Уже дело дошло до того, что моему гостю стало жарко. Он мотнул головой, и его слуга, стоявший за спиной, осторожно снимает с головы своего повелителя шапку с розоватым шариком и павлиньим пером, затем и соболью курму. Долго сидим мы, беседуем и, наконец, расстаемся друзьями.
Дня через два или три дзянь-дзюнь делает мне обед. Приглашает всех своих мандаринов, а также наших представителей власти. Всего обедало человек 30. Обед тянулся часа 4–5. Подавалось блюд 40. Я сидел как раз против дзянь-дзюня. Кушанья все превкусные. Помню, подают в чашечке какой-то бульон. Ну, просто пальчики оближешь!
– Что это за кушанье? Из чего приготовлено? – спрашиваю переводчика, который стоял за моим стулом.
Дзянь-дзюнь, заметив это, говорит что-то переводчику, добродушно ухмыляется и крутит свой длинный черный ус.
– Дзянь-дзюнь просит вам передать, что кушанье это самое лучшее, – приготовлено из внутренностей лягушки, – предупредительно восклицает драгоман.
Все эти прелести запивались шампанским без счету.
Вскоре после того мы все собрались к дзянь-дзюню и снялись общей группой.
Наши войска в Мукдене
В первые же дни моего пребывания в Мукдене я побывал в помещении наших войск и осмотрел его. Удивительно, как наши солдаты умеют быстро устраиваться. Когда я ходил по их жилищам, мне даже не верилось, чтобы это были китайские фанзы. Старого в них остались только стены. Везде уютно, светло. Бумажные окна заменены стеклянными, воздуху достаточно. Солдаты веселые и бодрые. Конечно, помещения нельзя было сравнивать с российскими казармами, но ведь надо было помнить, что всё это временное, приспособленное на скорую руку, и сравнительно на гроши. Ежели не ошибаюсь, то от казны разрешено было израсходовать, в общем, на устройство помещения что-то около полутора рубля на человека, что составляло на роту около трехсот рублей. Можно ли же многого и спрашивать при таких отпусках? Пища везде, где я ни попробовал, была прямо-таки отличная. Да ведь и не мудрено. Денег отпускалось много, а провизия была дешёвая, в особенности мясо. Зелени и овощей сколько угодно, и самой разнообразной.
Солдаты наши особенно тосковали о кислой квашеной капусте. Хоть какую ни на есть, а подай кислую. В этом случае невольно вспомнились слова Карамзина: «И дым отечества нам сладок и приятен»[22]. Это же самое явление я заметил еще в прошлом году в Гиринском гарнизоне. Там тоже были сетования, что нельзя достать кислой капусты. Некоторые же начальники частей умудрялись привозить с собой сотни пудов этого продукта. И, несмотря на то что, случалось, доро́гой кадки ломались, рассол стекал, капуста портилась, – все-таки ее ели с великим наслаждением и предпочитали прекрасной свежей китайской. То же самое происходило с крупой. У китайцев приготовляется из чумизы хорошая крупа, вкусом и цветом похожая на нашу пшенную, только мельче. Я ел ее с большой охотой. Солдат же наш отворачивался от нее. Подай ему непременно русскую пшенную! Часто крупу привозили плохого качества, но все-таки ее предпочитали самой лучшей местной китайской. А ведь надо только подумать, какой ценой обходилось здесь все русское!
Жизнь в Мукдене, как и вообще в Китае, начинается с восходом солнца. Китаец, как встанет, сейчас же принимается за еду. Ест несколько перемен кушаний, затем пьёт чай. Чуть свет, уже торговля открывается.
Мукден – старинный город, столица Южной Маньчжурии. В нем много интересных построек. В особенности интересны древние башни. Когда они строены и кем, – я, сколько ни спрашивал, ни от кого не мог добиться. А стоит только подойти к одной из них поближе и взглянуть, чтобы убедиться, сколько она стара. Одна такая стоит почти в центре города, восьмигранная, вышиной саженей 30. Снаружи обветрилась, все украшения с нее обвалились. Местами видны небольшие ниши, в которых стоят каменные изображения каких-то фигур, должно быть, святых. Затем видны надписи и разные другие фигуры, но всё это на такой высоте, что ни разобрать, ни сфотографировать невозможно. Ходил я, ходил вокруг этой башни, даже досада взяла, что ни от кого о ней нельзя ничего узнать. Дзянь-дзюня спрашивал, – и тот не знает.
Около этого времени я посетил главного ламу Мукденской провинции. Он жил в 3 верстах от города. Славный, добродушный старик, величайший хлебосол. У старика заболели глаза с полгода назад. Их лечил китайский доктор. И теперь дело дошло до того, что лама почти совершенно ослеп. Мы все снялись у него группой. Рядом с ламой стоит его молодой заместитель. На лесенке, у моих ног, расположился капитан Иванов, заведующий Мукденским дворцом, а на левом фланге – флигель-адъютант, лейтенант Бойсман.
Развалины дворца. Библиотека. Склады драгоценностей
Дня через три испросил я у дзянь-дзюня, через комиссара Квицинского, разрешения осмотреть старинный дворец в Мукдене. Отправился я туда в сопровождении целой компании наших офицеров и дам. Хотя они и давно живут здесь, но дворца не видали, так как осмотр его мог быть допущен только с разрешения высшего начальства.
Во дворце стояла караулом 2-я рота 1-го Его Величества Восточно-Сибирского стрелкового полка. Ротой командовал капитан Илья Ефимович Иванов, бравый, подвижной брюнет, лет 35. Он много читал, участвовал в нескольких стычках последней войны с Китаем и чрезвычайно интересно рассказывал. Жил в маленьком домике при входе во дворец. Прежде всего меня заинтересовал, у самых ворот дворца, какой-то камень с надписью и фигурами, обнесенный древней решеткой. Из расспросов оказалось, не знаю, насколько справедливо, что под этим камнем, на большой глубине, имеется колодезь. Так вот будто бы он тут бережется, как бы про запас. Вход во дворец и его кладовые были запечатаны, и ключ хранился у начальника штаба отряда, полковника Глинского. По распоряжению комиссара ключ уже накануне был доставлен капитану Иванову. Дзянь-дзюнь прислал для сопровождения меня двух чиновников и переводчика. И вот мы всей гурьбой направляемся в ворота.
Впереди всех, быстрой молодцеватой походкой, летит ротный фельдфебель с ключами, в шинели в рукава. Рыжий, усатый, с двумя Георгиями на груди. За ним несколько солдат. Трудно передать то настроение, которое я испытывал в это время. Потом, когда я досыта насмотрелся, то чувство это сгладилось. Его можно сравнить с тем состоянием, когда на столе подано множество отличных кушаний. Попробовал одно, другое, третье – всё вкусно, но уже больше есть не хочется, а кушанья, что дальше, то лучше. За фельдфебелем размашистым шагом выступал Иванов. Он по временам уверенным тоном командовал: «Возьми вправо! Отвори левую решетку! Где разводящий? Пускай сюда идут с печатью! Свечку взяли?» и т. д. Дело в том, что, после занятия Мукдена, дворец, во избежание расхищения драгоценностей, был опечатан и к нему приставлен наш караул.