Ее увидел он на второй день своего приезда. Вика находилась на раскопках, как потом стало ему известно, уже второй месяц. И опять, как и то судьбоносное объявление, заметил ее первым Степан, и снова друг ткнул Германа в бок локтем с привычной фразой: «Гера, гля!» А Герман уже и сам увидел группку парней и девчонок, окруживших рослую загорелую девушку с короткой стрижкой. Незнакомка что-то говорила, одновременно указывая рукой то на участок, на котором накануне работали Герман со Степаном, то на выросшую за минувший день земляную насыпь. Герман невольно замедлил шаг, словно желая продлить момент, когда еще можно наблюдать за девушкой незамеченным. Это не была любовь с первого взгляда, но что-то внутри сделало кульбит в тот миг, когда девушка неожиданно оглянулась и, сощурив черные глаза, посмотрела на Германа.
— Опаздываете, молодые люди! — произнесла она грудным голосом. — Проспите важные открытия!
Герман демонстративно вскинул левую руку, взглянул на воображаемые часы, и, принимая вызов, провозгласил:
— Семь часов пятьдесят девять минут восемнадцать секунд. Еще сорок две секунды до начала великих открытий. Вопросы есть?
Она усмехнулась, показав идеально ровные белые зубы, и убрала упавшую на лоб выгоревшую на солнце до светло-каштанового оттенка прядь. Невинный жест вдруг вызвал у Германа неясное смятение и ощущение, что все выходит из-под контроля, что теперь не он будет хозяином своим мыслям и поступкам, а эта загорелая брюнетка с короткой стрижкой и цыганскими глазами.
— Надеюсь, молодой человек, вы и в работе такой же дотошный.
— Я не только в работе дотошный, — ляпнул он, не подумав, чем вызвал короткий смешок у следивших за их перепалкой напарников. Девушка снова усмехнулась и слегка качнула головой, словно умиляясь его нелепым попыткам острить.
— Как тебя зовут? — внезапно перешла она на «ты».
— Герман, — ухмыльнулся он, ожидая привычных уже ему комментариев по поводу своего имени.
— Ну что ж, Герман, смотри, я не Лизавета Ивановна, а пиковая дама. Не боишься, что погублю?
— От вашей руки и смерть будет желанной, — пафосно провозгласил он, предвкушая кокетство девушки или хотя бы ее смех. Но она уже потеряла к нему интерес. Не глядя на Германа, незнакомка махнула, подала знак к началу работы и первой направилась к участку.
В тот день они еще несколько раз пересеклись. Брюнетка не обращала на Германа никакого внимания, зато притягивала его взгляд — куда бы ни шла, что бы ни делала. К обеду Герман уже знал, что ее зовут Викой, что она — выпускница археологического вуза, что раскопки для нее — родная стихия, и здесь она негласно выполняет роль наставницы и начальницы над студентами-новичками. Оттого что она совершенно не смотрела в его сторону, Герман злился. Он видел Вику разговаривающей с бородатыми археологами, которые выполняли не черновую, как студенты, работу, а исследовательскую. И, конечно, замечал, как просто она держится с такими профи, и особенно то, как на равных общаются с ней археологи, и это отчего-то сильно задевало Германа. Ему хотелось поразить Вику каким-то поступком, важным открытием или остроумным замечанием, но, как назло, в тот день ему не попадались даже пуговицы. А голова словно была наполнена пустой породой, в которой не нашлось ни проблеска золотых мыслей. Никогда еще Герман не чувствовал себя таким ничтожным, тупым и неинтересным. Далась же ему эта пава! Ведь совершенно же не в его вкусе: крупная, коротко стриженная, грубоватая. Но был вынужден признать, что именно то, что она так не похожа на всех его предыдущих пассий, и скрывалась одна из причин его интереса к ней. Еще в Вике чувствовалась особая энергетика — неистощимая, мощная, стихийная. И в каждом жесте — вытирала ли она лоб, поправляла ли бандану, пожимала ли по-мужски руку бородатым археологам, завязывала ли на грубом ботинке шнурок — сквозила сексуальность, но не жеманная, наигранная, как у гламурных клубных девиц, а естественная, первородная, магнетическая. К концу дня Герман был измучен так сильно, словно эта девушка лишь своим присутствием обессилила его, зол и голоден.
Когда он, поужинав, но не утолив голода, природа которого была совсем иной, возвращался в свою палатку, кто-то неожиданно схватил его за руку. Герман оглянулся, и сердце его учащенно забилось. Пальцы Вики сжали его запястье с такой силой, словно желая сломать его, но при этом она, глядя ему в глаза, улыбалась.
— Ну что, Герман, помиловать тебя или погубить? — спросила девушка низким голосом, в котором неожиданно послышались нотки волнения. Ее полная и высокая грудь под футболкой защитного цвета вздымалась часто, как после бега.
— Погуби, — усмехнулся он как можно безразличней, хоть его ответное волнение выдала внезапная хрипотца в голосе. Кожа запястья под ее пальцами горела и будто плавилась. Сердце билось о грудную клетку, словно пойманная в клетку дикая птица. От усталости и злости не осталось и следа. Только голод, острый, животный, резал ножом живот. Темно-вишневые губы Вики дрогнули, словно она собиралась что-то сказать, но девушка лишь рывком притянула Германа к себе и впилась ему в губы жадным поцелуем. В ту ночь в крошечной комнатке двухэтажного здания, в котором жили профессиональные археологи и начальство, на раскачанной кровати, стонавшей под их разгоряченными телами, они связали себя бессловесными клятвами.
— Ты слишком красив, Герман, — сказала Вика уже позже, часто дыша и глядя не на него, а в дощатый потолок. — И знаешь об этом, — добавила она с неожиданной горечью, будто это могло послужить непреодолимой преградой. — Мне никогда такие, как ты, не нравились.
— Ну а мне — такие, как ты, — засмеялся он и, быстро повернувшись, навис над нею, лаская взглядом ее смуглую грудь и чувствуя, как в нем поднимается новой волной не растраченная до конца сила.
— И что же мы, двое таких разных, делаем вместе? — засмеялась она в ответ и, чуть поддавшись вперед, слегка коснулась кончиком языка его губ.
— Уж точно не философские разговоры ведем, — ухмыльнулся он, опускаясь на нее.
Днем они оба делали вид, что едва знакомы, хоть об их отношениях догадывались все. А ночами Вика вновь щедро делилась с Германом своей неистощимой энергией, не опустошая его, а, наоборот, наполняя.
Месяц пронесся быстро, как перелетная птица. Возвращались они в столицу порознь: Герману нужно было на занятия в университет, Вика задержалась на раскопках из-за какого-то незавершенного дела. Но через неделю они вновь встретились. Вика училась в аспирантуре, он — на четвертом курсе своего экономического вуза. Дважды она уезжала в экспедиции — без него, и Герман в ее отсутствие с ума сходил. Не из-за ревности, а потому, что неожиданно оказалось, что Вика для него — не просто подруга, партнерша, любовница. За это время она успела стать для него такой же необходимой, как вода и воздух, в ее отсутствие он задыхался и умирал от жажды. А она задыхалась в столице. Когда Вика вернулась из последней поездки, Герман прямо на вокзале у вагона, с подножки которого она ловко спрыгнула, сделал ей предложение.
— Какой ты смешной, — ответила Вика, улыбаясь. А он обиделся.
— Со мной тяжело жить, Герман, — сказала она уже другим тоном, серьезным. — Я для семейной жизни плохо приспособлена. Готовить умею только на костре и лишь кашу с тушенкой.
— Пусть будет каша с тушенкой. — Он был согласен на что угодно. А она вновь улыбнулась, но отчего-то грустно.
— Поженимся, Герман, — проговорила Вика после долгой паузы, глядя не на него, а в набрякшие дождевые тучи. — Через год. Когда закончишь свой умный вуз.
Поехать летом на Черное море была, конечно, идея Вики. Она изначально собиралась жить на диких пляжах в палатке и готовить на костре, но Герман не разделил ее энтузиазма и предложил альтернативу: снять в нетуристическом месте жилье и на дикие пляжи ездить уже оттуда. Вика согласилась, и он сам нашел подходящий им поселок и небольшой дом в нем. Хозяйка давно проживала в столице, ключи молодежи отдала под залог и сказала, что свяжется с их будущим соседом, чтобы тот рассказал постояльцам все нюансы. Старик Кириллов оказался внимателен и добр к ним: не только помог подключить воду, но и показал поселок, представил жителям, посоветовал интересные места, которые Вика включила в заранее составленный маршрут поездок. В тот их первый совместный приезд на Черное море они и познакомились со смотрителем маяка Захаром. Знакомство со стариком завязала Вика, но в итоге вышло, что с ним сблизился больше Герман. Сейчас, после стольких лет тесного общения, Герман считал Захара скорее близким родственником.
В ту поездку двенадцать лет назад случилось еще нечто, изначально показавшееся неприятной мелочью, слегка омрачившей отдых, но впоследствии превратившееся для него в проблему. Вика, как Герман уже успел убедиться, не была сторонницей пассивного отдыха, ее не привлекали спецпредложения «все включено». Она избегала туристических мест и выстраивала собственные маршруты. Надо сказать, интересные, хоть и не всегда удобные и безопасные. Готовилась она к ним тщательно, но никого, поначалу даже Германа, не допускала к планированию. Сама изучала материалы, сама прорисовывала на карте маршрут, сама составляла список необходимого. В первое время Герман думал, что Вика ему не доверяет. И уже потом понял, что для нее готовить походы было не менее увлекательно, чем в них ходить, в подготовке она была такой же одиночкой-интровертом, как писатель за работой. Вот и в ту их первую поездку на Черное море Вика уже на второй день отдыха потащила Германа в горы. Про дольмены, которые располагались над Гористым, она прочитала заранее все, что можно, и устроила Герману экскурсию, которой мог бы позавидовать и профессиональный гид. Они посетили не только сами дольмены, но и располагающееся неподалеку кладбище с могилой, которой было уже более пятисот лет. От нее не осталось ничего, кроме обточенных ветрами каменных обломков, которые когда-то были плитой. Когда они вернулись к дольменам, чтобы выйти к тропе, Герману на спуске под ботинок попался небольшой камешек. «Проклятие!» — выругался он, оступившись. Но вскоре и забыл о том происшествии. Они почти весь день проходили по горам, к вечеру спустились в маленькую бухту и искупались в прозрачно-чистом море. До этого все было хорошо. Боль в ноге, поначалу еле ощутимую, Герман почувствовал уже по дороге домой. Но легкий дискомфорт в лодыжке постепенно трансформировался в боль, так что вернулся в поселок Герман уже прихрамывая. К утру нога разболелась так, что встревоженная Вика вызвала такси и отвезла молодого человека в травмпункт. Ни рентген, ни осмотр ничего не выявили, и травматолог решил, что во время похода Герман просто потянул связки. Ногу ему туго перебинтовали и прописали покой. Те два дня, что он провел с Викой, не выходя из дома, были, пожалуй, одними из самых счастливых в его жизни. А на третий он, наплевав на прописанный покой, кое-как доковылял до пляжа, что располагался под горой за шоссе. И, растянувшись на прогретой солнцем гальке, с берега наблюдал за купающейся в море Викой. Она заплывала так далеко за оранжевые буйки, что ее выступающая над водой голова с повязанной на волосах яркой банданой казалась крошечной точкой. Герман волновался, всматриваясь в эту точку с тревогой и одновременно восхищением. В какой-то момент она исчезла из поля его зрения, и парень, чертыхаясь про себя на Вику и одновременно прося высшие силы о том, чтобы с ней ничего не случилось, привстал, готовый броситься в воду и плыть к буйкам на поиски. Но вот над водой вновь замаячила красная точка, и он с облегчение