— М-м? Чего тебе? — не совсем вежливо буркнул он.
— Тебе плохо, — в ее реплике не было вопроса. Зачем спрашивать, если и так все понятно.
— Пройдет.
Диван был такой же неудобный, как раскладушка. А может, даже хуже. Герман неуклюже повернулся и чуть не взвыл, когда одна из пружин уперлась ему в больное ребро. Уснуть не удастся, это точно. Если только он не вырубится.
— Иди в кровать. Я — на диван, — скомандовала решительно Алина. — Не та ситуация, чтобы в джентльменов играть.
— Не могу. Встать уже не могу, — слабо усмехнулся он.
Алина завозилась, путаясь в пижаме и одеяле, а затем подошла к нему.
— Давай помогу. Не уснешь же ведь.
— Если мне поможешь, то не уснешь уже ты. — Он помнил, какой бледной и измученной выглядела она после того, как сняла ему боль в первый раз.
— Я так устала, что усну без проблем. Закрой глаза и молчи.
Он послушался. Странно было подчиняться этой мелкой рыжей, которая то боялась крыс и высоты, то раздражала вопросами, то язвила. Но когда в ее голосе появлялись такие уверенные командные нотки, он странным образом ее слушался. Герман закрыл глаза, и Алина, не медля, положила прохладные ладони ему на лоб.
Ощущения в этот раз были не из приятных. Когда девушка коснулась сквозь пижамные брюки его ноги, Герману показалось, что из его тела на живую вынимают крупные осколки. Он стиснул зубы и невольно дернулся.
— Не шевелись, — голос девушки звучал тихо и устало. — Неужели так больно?
— М-м.
— Странная болезнь. Говоришь, не травмировался. А я «вижу» раздробленные кости. Вот здесь, здесь и здесь. Раны и переломы. Будто что-то раздавило тебе ногу.
Герман приподнялся и подтянул штанину, обнажая голень.
— Сама смотри — ничего нет, никаких следов и шрамов. Ни от заживших ран, ни от операций. Клянусь, даже в детстве ничего себе не ломал. Как-то миновало. Хоть по деревьям и заборам лазал и падал с них. Врачи тоже удивляются.
— И давно у тебя так?
— Больше десяти лет. Как сюда в первый раз приехал, так и началось. Впервые у тех самых дольменов и почувствовал. С каждым годом обострялось. Как ни странно, хуже становилось здесь. А в последние дни — дальше некуда. Будто мне проклятие какое-то. Только за какие грехи — не знаю.
— Странно, не находишь? У тебя тут начались эти боли. У меня — видения. Как-то мы оба с этим местом связаны.
— С этими проклятыми дольменами, хочешь сказать, — выдавил он сквозь стиснутые зубы.
— Тш-ш, не разговаривай. Иначе ничего не смогу сделать, — попросила Алина. — Мне и так тяжело. Раньше я переносила боль и болезни на матрешек. А сейчас беру себе. Приятного мало.
— Откуда ты такая взялась? — пробормотал Герман, вновь откидываясь на диванную подушку и закрывая глаза.
Он и не заметил, как уснул. Просто в какой-то момент усталость взяла свое, и Герман отключился, провалился, будто в пропасть, в сон без видений. Но, не проспав полностью ночи, проснулся — отдохнувший и бодрый. Тело непривычно ответило тишиной, и Герман понял, что источник наполнявших его сил крылся в отсутствии боли. А еще в том, что Алина лежала рядом, уютно свернувшись у него под боком, словно теплый рыжий котенок. Видимо, избавив его от боли, она сама обессилела настолько, что уже не смогла вернуться в постель. В первое мгновение, обнаружив девушку рядом с собой, Герман испугался: вдруг ей стало плохо? Но ее тихое дыхание было ровным и умиротворяющим, как у глубоко спящего человека. Герман чуть подвинулся, давая ей больше места, но Алина не пошевелилась. А он же, напротив, приподнялся на локте, чтобы лучше ее рассмотреть. Свет уличных фонарей высвечивал комнату, разбавляя сумрак до полупрозрачности. И белая кожа Алины, казалось, светилась. Это слишком интимно — разглядывать спящего человека, все равно что подглядывать за его снами. Алина, если бы сейчас проснулась, наверняка бы рассердилась. Герман улыбнулся, представив себе, как она нахмурила бы брови и сощурила свои удивительные глаза, которые в сумерках стали бы темными и непрозрачными.
А она довольно милая. Даже красивая. Только кто-то с первого взгляда понимает ее красоту, плененный яркими волосами, с которыми так контрастирует белоснежная кожа. А кто-то, как он, не сразу различает ее за густой россыпью веснушек. Но сейчас, когда лунный свет заретушировал веснушки и, наоборот, высветлил кожу, Алина виделась Герману не просто красивой, а прекрасной. Даже ее веснушки ему нравились.
Девушка пошевелилась и поежилась во сне, словно замерзла. Герман обнял ее и прижал к себе. Алина придвинулась к нему и благодарно вздохнула. От ее волос тонко пахло жасмином, и этот запах неожиданно показался ему знакомым. Будто Герман когда-то уже обонял его — именно такой и исходящий от женских волос и кожи. Очень давно, может быть, не в этой жизни. Этот аромат пробудил одновременно и нежность, и отчаяние, и отчего-то чувство вины. Этими ассоциациями повеяло, словно ветерком, из далекого прошлого, и как Герман ни пытался вспомнить, с чем или кем они связаны, так и не смог. Поддавшись наваждению, он поцеловал Алину в висок, а затем зарылся лицом в ее волосы.
Разбудил ли он ее случайно, или она сама проснулась — это потом уже не казалось важным. А важным было то, что Алина не ушла, не рассердилась, не прервала его ласки, а ответила на них и даже перехватила у него инициативу, когда первая коснулась его губ поцелуем.
Наверное, так и должно было случиться. Наверное, они и должны были встретиться, словно после долгой разлуки, узнать ту нежность, которую они, кажется, словно уже дарили когда-то друг другу, вспомнить забытые клятвы. Наверное, так уже было — молчаливые признания, засвидетельствованные заглянувшей в окно луной и запечатанные горячими поцелуями, жасминовый аромат, пробуждающий смутные воспоминания, соскучившиеся по телам друг друга руки, немые вопросы и ответы во взглядах. Все это будто уже было — в первый и одновременно в тысячный раз.
Алина на этот раз уснула первой, а Герман еще долго лежал без сна, тихонько перебирая пальцами ее волосы и целуя девушку в висок, когда ему казалось, что она видит тревожные сны. Ему уже не хотелось, чтобы она уезжала утром. Хотелось, чтобы осталась с ним. Навсегда.
11
Сны в ту ночь были неприятные и веющие бедой. Алина вновь увидела Элизабет, но на этот раз видения оказались хаотичными, обрывочными и тревожными.
Она видела, как, будучи Элизабет, бежит по городским улицам, прижимая к груди завернутый в тряпку тяжелый предмет, очертаниями напоминающий книгу. Только это была не книга. Девушка чувствовала через ткань холод металла и рельефную чеканку. Предмет был тяжелым, и она крепко прижимала его к себе из боязни выронить. Элизабет задыхалась от бега и то и дело оглядывалась, словно опасаясь погони. Но беда поджидала впереди в виде перегородивших ей путь городских стражников и священника, который вскинул руку в повелительном жесте. Когда Элизабет оглянулась, увидела, что сзади ей тоже отрезали путь. Она заметалась в ловушке, сжатая с двух сторон каменными стенами домов. В отчаянии стучала в наглухо запертые двери, кричала и молила, но никто ей не открывал. Стражники, подбадриваемые выкриками священника, неторопливо приближались с обеих сторон, зная, что она никуда не сможет деться, и наслаждаясь ее агонией. Когда девушку схватили, она закричала. Но с ее уст сорвались не проклятия и мольбы, а сожаления, адресованные бедному отцу.
Словно со стороны, вне тела Элизабет, Алина увидела другую сцену — погром в знакомой аптеке. Закованные в латы стражники под причитания растрепанного и босого отца рубили и крошили флаконы, прилавки и полки. А за этим со стороны наблюдали не только жители, но и священнослужители. Она это не видела, но поняла, что ее отца затем казнили, выдвинув нелепые обвинения в колдовстве, манипуляциях с ядами и пособничестве в убийстве нерожденного младенца. Горе пополам с негодованием захлестнуло ее: отец никогда не продавал яды и тем более не помогал кому-то освободиться от нежелательного бремени! Но затем Элизабет увидела, как относит приготовленный отцом таинственный сверток в таверну, чтобы встретиться с взволновавшим ее незнакомцем. И поняла, что в свертке находилось снадобье для любовницы Диего, пожелавшей избавиться от плода их греха.
Затем Алина вновь увидела мир глазами Элизабет. Измученная пытками, обессиленная и израненная, она, однако, не позволила себя сломать и так и не призналась в выдвинутых ей обвинениях в сговоре с дьяволом. Когда Элизабет, босую, растрепанную, истерзанную пытками, вели к месту казни, она остановилась перед собравшимися на городской площади горожанами и выкрикнула слова о том, что лишь пыталась спасти город и его жителей! Облегчило ли ей это сердце, отягощенное виной за смерть отца, разбитое предательством любимого и неверием горожан? Немного. Но гораздо больше утешения ей принесли проклятия в адрес того, кто ее предал и кого она любила. Не жить ему долго. Умрет он так же в муках, с ее именем на устах.
Проснулась Алина от аромата кофе и жареных гренок. Германа рядом не оказалось. Она села на диване и потянулась. Несмотря на тревожные сны, девушка была счастлива. Ее тело еще помнило ласки Германа, на коже остался его запах, а губы пылали от его поцелуев.
Услышав шаги, Алина поспешно натянула на себя одеяло и тут же услышала смех.
— После того, что между нами было, ты продолжаешь стесняться?
— А что между нами было? — невинно спросила она.
— Ну как… — задумчиво произнес Герман, присаживаясь на краешек дивана у нее в ногах. — Дай-ка подумать. Твои вопли на Чертовом мосту, которым я был свидетелем, — это раз. Моя позорная ночевка в яме, которой свидетельницей была ты, — два. Поездка автостопом на рассвете на маяк, что уже романтично — три. Побег от крыс по подземным туннелям… Тебе мало? На фоне всего этого ночные шалости — это уже даже не «а что между нами было?», а почти семейные отношения.
— Рада, что ты в хорошем настроении! — засмеялась Алина. — Похоже, тебя ничто не беспокоит в плане здоровья.