— Женя, — тихо позвала она. — Женя…
Он наклонился над ней, ухмыляясь:
— Поцелуй меня. Пожалуйста. На прощание.
— Вот мы снова с тобой и встретились, Диего, — произнесла Вика незнакомым голосом и коснулась его руки. Нечисть царапалась в дверь, стучала в окна, скалила зубы. Гнилостная вонь просачивалась даже сквозь закрытые окна. Но Вике, казалось, было на это наплевать.
— Я не Диего.
— Ну а я — не Вика.
— И кто же ты? — спросил Герман и включил дворники, чтобы согнать залезшего на капот тощего мужика, скребущегося отросшими когтями в лобовое стекло. Когти у нечисти были острые и крепкие, но со стеклом все же не справлялись.
— Кто я? — усмехнулась женщина. — У меня было много имен. Но ты знал меня под именем Летисии.
Сердце Германа пропустило удар. Но ему удалось выдержать лицо и даже не показать удивления.
— Никогда я тебя не знал, — ровным голосом сообщил он. — Кто ты? Что ты сделала с Викой?
— Ты бы не о Вике беспокоился, а о той рыжей девчонке, которая, кажется, тебе в какой-то мере стала дорога, — ухмыльнулась «Вика».
— Где она?! Что вы с ней сделали?! — как бы ему ни хотелось сохранять спокойствие, но при упоминании об Алине он потерял самообладание. Когда она вдруг стала его слабостью? Когда?
— Пока ничего. Успокойся. Но собираемся сделать то, чему ты когда-то помешал. Я должна была сразу понять, что ты предашь. Что ты влюбился в ту девчонку и не приведешь ее ко мне.
— С ума сошла?! Что ты несешь?
Герман завел двигатель и резко стартанул с места. Нечисть, окружавшая машину, с визгом отпрыгнула, но затем продолжила преследование.
— Где Алина? — спросил он вновь, потому что «Вика» молчала, с ухмылкой рассматривая его белыми глазами. Куда вести машину, куда ехать? Похоже, спрашивать не стоит, потому что он и так знает.
— Догадался, — словно прочитала она его мысли. — Можешь не торопиться, время еще есть. Твою девочку сейчас готовят. Красивая она. И кровь у нее горячая. Кровь грешницы.
Последняя фраза вызвало у Германа смутное воспоминание, от которого остался лишь едва уловимый след. Связано оно было не с рассказами Алины, а с чем-то пережитым им лично.
— Что Алина вам сделала?! В чем она провинилась перед вами? — ему уже не удавалось сдерживать гнев. Машину Герман вел агрессивно, нервно, что ему было совершенно несвойственно.
— Перед нами — ни в чем. Она нам просто подошла. Не так уж чиста и невинна твоя девочка. Убила она нерожденного ребенка. Не своего, чужого. Ну совсем как Элизабет, когда вложила в твои руки сверток с ядом.
Герман проглотил готовые сорваться с языка вопросы. Похоже, «Вика», называющая себя Летисией, и так все расскажет. А он пока будет ехать к дольменам как можно скорее.
— Если будешь нестись на такой скорости, тебя остановят. И тогда ты уж точно не попадешь туда, куда так торопишься. Потому что у тебя нет прав! — верно заметила пассажирка. Но затем она махнула рукой, в которой оказался зажат знакомый бумажник: — Впрочем, к дольменам попасть нужно не только тебе, но и мне. Поэтому забирай свои документы.
— Что тебе нужно у дольменов? — спросил он, хоть и сам уже догадывался. Вот оно, время ритуала, настало, будто все проклято!
— Отвезти вот это, — с этими словами пассажирка вытащила откуда-то сбоку прямоугольную пластину размером с книгу. — Если решишь выкинуть какую глупость, пожалеешь. Предупреждаю.
— Значит, ты все же отыскала печать.
— А я ее и не теряла! Я все это время дожидалась в ней нужного момента. Дожидалась тебя. Ее. Пятьсот с лишком лет. Без вас все получилось бы не так интересно. Это карма, как принято говорить сейчас. Незавершенное дело, неразрубленный узел. Все возвращается, мой милый, чтобы разрешиться. Все. Только вы смертны, а я — нет. Нам не всегда нужны тела. Я привезла моих слуг в этой печати сюда. Я выпустила их и заперла в ложных дольменах — до поры до времени. Они оберегали мой покой. А я, находясь в печати, как до этого мои слуги, стерегла дверь, через которую, когда настанет час, придет Владыка. Один мой помощник — немой и верный, которого я нашла среди строителей, помог мне выбраться из тела Летисии, спрятал печать под главным алтарем и засыпал землей. Я посулила ему всякие милости и сдержала свое слово. Тот человек разбогател. Правда, прожил совсем недолго. Эта печать рано или поздно приманила бы сюда тебя. И ее, твою Элизабет. Обходными путями, но приманила бы. Она сейчас пуста. Она сейчас — лишь дверь, через которую войдет Владыка. Кровь соблазненной тобой невинной девы откроет ему путь.
— Тебя выпустила Вика? — лучше задавать ей вопросы, на которые ей хочется отвечать. Тянуть время и думать, как спасти Алину. Машина въехала на горный серпантин и понеслась по осыпающемуся под колесами грунту.
— Нет, — засмеялась пассажирка. — Меня выпустили мои слуги. Только они могли это сделать. А разбудила их кровь. Так было задумано. Слуг должна разбудить кровь, а они могут вызволить меня — в нужный час. Этот недотепа — художник, бывший муж твоей Вики, алчный и никчемный, втайне от женушки приехал сюда два года назад. Услышал звон, да не знал, где он. Раскопал печать, но, вот незадача, поранился. Его кровь и подняла моих слуг. Все шло по моему плану. Кто-то из жителей этого поселка узнал, что художник собрался к алтарям. И люди двинулись на защиту своих камней. Легенду они знали, да неточно. Боялись, что художник растревожит духов, а те — мертвых. Так, впрочем, почти и случилось. Художник вытащил печать и поранился в тот момент, когда жители окружили его и алтари. Ну что ж… Мои вырвавшиеся наружу слуги были голодными. За пять сотен лет не так проголодаешься! А потом они выбрали себе понравившиеся тела. В том числе и тело художника.
Герман молча стиснул зубы. Значит, Вика так до конца и не рассталась со своим бывшим мужем. И вот каких дел тот натворил.
— Вы их убили? Тех, чьи тела выбрали? Вика мертва? — спросил он, глядя перед собой на дорогу. Они поднялись уже на самую макушку горы. Казалось, выйди из машины, протяни руку — и коснешься облаков. Не к месту Герману подумалось, что Алина боится и высоты, и горных дорог.
— Мертва? Я разве мертва? — Женщина подняла руку и внимательно ее осмотрела, а затем провела ладонью по своей щеке. — Нам мертвые тела не нужны. Красивое тело и лицо. Мне нравится.
У Германа потеплело на душе. Значит, есть надежда на то, что Вика еще жива.
— Художник ли заманил потом свою бывшую жену сюда, или она сама приехала — не в этом суть. Тогда меня и выпустили, когда «жители» якобы ходили возмущаться против раскопок к дольменам.
— Они же к администрации ходили!
Пассажирка засмеялась:
— С плакатами к администрации выходили не-жители. А мои приспешники пришли туда, куда нужно — к дольменам-алтарям, и выпустили меня. Я выбрала себе тело твоей Вики. А потом выпустила мертвых. Они не беспокоили нас, охраняли вместо меня печать, спрятанную в одном из дольменов. Но иногда, в полнолуние, спускались в поселок и пытались попасть в свои дома… А потом возвращались. Но в последние дни я дала им волю.
— Значит, ты ждала, когда появимся мы с Алиной? Зачем вы так долго тянули, почему не совершили все сразу? Зачем ты спасла меня, когда твои слуги столкнули меня в яму?
— Смерть — слишком низкая плата за предательство, мой дорогой Диего. Тебя не собирались убивать. Это была… уловка. Чтобы вновь вас соединить. Чтобы ты вновь крепко привязался к той девчонке. Чтобы тебе было больно, очень больно видеть ее гибель. Больнее, чем тогда. Просто смерть — слишком низкая плата за предательство. Сначала умрет она, и ты будешь это видеть. А потом уже ты.
За последним поворотом показалась знакомая поляна. Джип резко затормозил возле нее, и Герман выскочил из машины первым. Но женщина, не мешкая, бросилась за ним следом.
Евгений наклонился к Алине с поцелуем. Его губы похотливо усмехнулись, и девушку затошнило от гадливости. Это просто болезнь. Только болезнь! У нее хорошо получалось снимать боль и лечить. Пусть и не сразу, не за один раз. Но сейчас надо собрать все силы и сделать это. Думать о том, что это только болезнь! У нее получится. Она же смогла снимать боль Германа без матрешек! Она сумеет. Надо лишь сосредоточиться.
Удерживать Евгения все то время, которое требуется, чтобы «нащупать» «болезнь». Нет, это не простуда, не мигрень, не боль от застарелой травмы, это куда хуже и серьезней. Это черное нечто, что пожирает изнутри молодого мужчину. Не думать о том, что ее целует нелюбимый. Не думать о том, что в теле его живет бесовская сущность. Это — просто болезнь. Взять ее на себя, как боль. Избавить до конца. Задержать в себе и не потерять сознание от слабости.
— Что ты делаешь? — прошептал Евгений, когда почувствовал неладное. Алина, как могла, подалась ему навстречу, пытаясь всеми силами не прервать поцелуй. Только так она сможет освободить его от проклятия.
Алину удивило в первый момент то, что вместо слабости почувствовала силу. Только вот добрая ли она? Никто из остальных, увлеченных плясками и неприличным «флиртом», не заподозрил ничего дурного до тех пор, пока бесчувственное тело Евгения не свалилось рядом с алтарем.
И все же Алина переоценила свои силы и поняла это тогда, когда художник и старик Кириллов, прервав свой пошлый танец с тощей продавщицей, бросились к ней. Справится ли она с ними двумя сразу?
Старик Кириллов сам неосторожно коснулся ее руки, не зная, что Алина стала сильнее. И девушке удалось крепко вцепиться в его запястье. Ее ногти впились в дряблую кожу, выпустили капельки крови. Старик закричал, но она удержала его руку. И удерживала до тех пор, пока и его тело не упало рядом с алтарем. Алина стала сильнее настолько, что смогла не выпустить старика даже тогда, когда художник пытался оттащить его прочь. Пусть эта сила недобрая, Алина, рискуя быть сожженной ею изнутри, позволила ей наполнить себя. Пусть, раз эта сила ей помогает.