— А я восхищена тобой! — услышала девушка голос. Знакомая женщина с белыми глазами вознесла над ней нож и резко опустила его.
Увидев Алину живой, Герман испытал невероятную радость и облегчение. Он успел понять то, что она делает, и бросился ей на помощь. Но сразу три твари вцепились в него и оттащили, давая дорогу своей жрице.
— А я восхищена тобой! — сказала Вика-Летисия. В ее руке неожиданно оказался нож, который она занесла над девушкой, а затем резко опустила. Герман закричал — так громко, что его наверняка услышали все звери в лесу. Вместе с ножом, казалось, упало небо. Алина бы погибла от намеченного ей в сердце удара, если бы нож внезапно не отвел очнувшийся за мгновение до этого парень. Ветеринар? Клинок лишь, судя по вскрику Алины, оцарапал ей шею.
— Держите его, держите! — завопила жрица своим слугам. Художник бросился ей на помощь, а остальные так и продолжали удерживать Германа. Издали он видел, как дергается Алина, пытаясь освободиться от пут, как из пореза на ее шее сочится кровь, под которую жрица немедленно подставила свою пластину. Как борется с художником «ветеринар». И как Алина, изловчившись, ухватила жрицу за оба запястья.
Алина слабела, хоть порез и не должен был оказаться глубоким. Но силы уходили — ее собственные и те, которые ей дали забранные у Жени и Кириллова сущности. Она слабела, и ее борьба уже больше походила на агонию. Что толку, если она слабее жрицы? Если, несмотря на то что она «освободила» Женю и старика Кириллова, их все равно — меньшинство. Но в тот момент, когда Алина почти позволила отчаянию завладеть ею, она увидела Германа. Горячая радость вновь придала ей уверенности. Собравшись из последних сил, Алина изловчилась и схватила нависшую над ней женщину за оба запястья.
Болезнь. Это только болезнь.
Черная сущность, занимающая тело этой женщины, оказалась настолько сильна, что Алина не могла с ней справиться. Даже если удастся ее вытащить, как удержать стихию? Женщина ухмыльнулась, зная, что она гораздо сильнее своих слуг. И так же, как Алина, понимая, что, даже если девушке и удастся вытащить сущность, та спалит ее изнутри. Безвыходное положение. А умирать так не хочется!
— Печать! — закричал вдруг Герман. — Матрешка!
И тогда она поняла. Он вспомнил про матрешек и подсказал верное решение. Нужно вытащить и переправить в печать черную сущность.
Сущность — это болезнь. Печать — это матрешка. А сама Алина — лишь проводник. И вытекающая из пореза в печать кровь теперь лишь будет ей помогать.
Она откроет путь, но обратный. А потом постарается запечатать, чтобы бесы не вырвались снова.
Алина умница. Она все поняла. Оставалось надеяться, что у нее хватит сил и способностей. Герман увидел, что Летисия начала слабеть, хоть и продолжала извиваться, пытаясь освободиться из рук Алины. «Ветеринар» победил художника, отправив того на землю умелым нокаутом. И бросился к Герману на подмогу. А с земли в это время, кряхтя и отряхиваясь, поднимался старик Кириллов. Они справятся, обязательно справятся!
Лишь бы Алина хоть немного продержалась. Лишь бы удержала жрицу.
С помощью пришедшего на помощь парня Герману удалось вырваться. Твари накинулись на «ветеринара», но Герман уже бросился к Алине и схватил жрицу.
— Я ее удерживаю! Ты молодец! Ты справишься! — закричал он.
— Заткнись, Герман, — устало пробормотала Алина, и он тихо рассмеялся. Она в своем репертуаре. Тишина, да, девушка каждый раз просила его замолчать.
А тело Вики наконец-то ослабло в его руках. Герман аккуратно уложил молодую женщину на землю. Ножом разрезал веревки на руках Алины, помог ей сесть и зажал ладонью порез на шее.
— Потом, Герман. Потом. Не все еще.
В том, что Алина права, Герман убедился, когда сзади напал очнувшийся художник.
Справиться с художником, несмотря на его тщедушное телосложение, оказалось непросто. Но помог старик Кириллов, который понял, что от него требуется.
— Вишь, какая пакость! — бормотал старик, помогая Герману удерживать извивающегося мужчину в то время, когда Алина избавляла от сущности и его.
Оставшиеся трое — худющая продавщица, нескладный бармен и еще один мужчина — уже повалили на землю Евгения и сидели на нем верхом. Парень возился под ними, но выбраться у него не получалось.
— Герман, давай! Не медли! — крикнула Алина, управившись и с художником.
Мужчина освободил ее от остатков пут и помог подняться. Девушку шатало, и она тут же села на землю.
— Сейчас. Посиди, я помогу тебе.
Герман бросился к дерущимся и оттащил женщину.
С барменом и оставшимся мужчиной совместными усилиями оказалось справиться легче.
— Печать нужно закрыть. Срочно. Запечатай огнем, — пробормотала Алина и потеряла сознание. Герман приобнял ее и осторожно уложил на землю, положив голову девушки себе на колени. Старая тяжелая печать с рельефной чеканкой валялась рядом — опасная и зловещая.
Огонь? Где взять огонь? Герман не курил. У него не было ни спичек, ни зажигалки. Да и сомнительно, что пластину можно легко расплавить в костре.
Рядом медленно приходили в себя освобожденные от демонов люди. Дольше всех оставалась без сознания Вика. Но и сущность в себе она носила куда серьезней, чем другие. Старик Кириллов о чем-то переговаривался с Евгением, другой пожилой мужчина озадаченно почесывал затылок и оглядывался, не понимая, где и почему находится.
Герман баюкал Алину и тихонько перебирал ее огненно-рыжие волосы.
Имела ли она в виду обычный огонь? Вряд ли. Мужчина посмотрел на усыпанное веснушками лицо девушки и с нежностью улыбнулся. А затем аккуратно отстранил Алину от себя и взял в руки опасную пластину.
Костер, что разожгла в его сердце эта рыжая, те искры, которые возникли между ними, то выжигающее душу отчаяние, когда он понял, что Алина уехала, — вот какой огонь сможет запечатать эту пластину. Добро против зла. Любовь против тьмы. Герман держал пластину в ладонях и, чувствуя, как разогревается металл, убеждался в том, что все понял правильно. Пластина раскалялась, словно брошенная в костер, и удерживать ее в руках становилось все сложнее. Он стиснул зубы и попытался сосредоточиться на воспоминаниях о минувшей ночи, запахе жасмина, мягких податливых губах, целовавших его жадно и ненасытно. В какой-то момент мужчина не смог сдержать стона и закрыл глаза, чтобы не видеть свои обожженные руки.
— Герман! — испуганно ахнул рядом кто-то. Вика. Он узнал ее по голосу.
— Молчи, — выдавил он. — Пожалуйста, молчи. И не мешай.
Адова пытка. Адовы муки. Вот цена за предательство, совершенное в прошлом. Тогда он не спас любимую, тогда он предал ее огню. Пора искупить предательство похожими муками.
Когда все закончилось, Герман не понял. Просто почувствовал, что кто-то отобрал у него пластину, а затем аккуратно взял его за запястье и тихо выругался.
— Мне кажется, я больше не смогу тебя лечить. Ни тебя. Ни кого-либо, — сказала Алина, глядя на его руки, обожженные до волдырей. И заплакала.
— Бог с этим! Твой дар ты потратила правильно.
— Я наказана. За то, что… Я ведь сделала…
— Тш-ш, — прошептал Герман. — Мне неважно, что ты сделала. Главное, мы встретились.
Эпилог
Они возвращались в столицу на его машине, но за рулем была Вика. Рядом с ней сидел ее недотепа-художник, который часть дороги причитал по поводу испорченной и утраченной пластины. Вика беззлобно огрызалась и просила бывшего мужа помолчать. Герману было понятно ее раздражение, но отчего-то он больше не держал зла на художника. Хотя и его союз с Викой не одобрял. Но пусть как хотят, похоже, им хорошо вместе. Тем более, как призналась Вика, именно художник является отцом Марьяны.
Перед отъездом жители поселка — те немногие, которые остались и которых они спасли, устроили прощальный ужин. Герман видел тоскливые и полные безнадежной любви взгляды, которые Евгений бросал на Алину. Но девушка в тот вечер их не замечала. Местные, особенно старик Кириллов и Евгений, просили у них прощения. Но зла ни Герман, ни Алина на них не держали. Все закончилось хорошо. И хорошо, и будет. Старик Кириллов сказал, что после отъезда гостей они возьмутся восстанавливать поселок, отремонтируют остановку и напишут заявление в администрацию о возобновлении транспортного снабжения. А потом сделают все возможное, чтобы в Гористый вернулась прежняя жизнь. Мертвые отправились в свои могилы, и их покой больше ничто и никто не потревожит. Почерневшая пластина займет свое место в местном музее. А к дольменам, может быть, станут водить экскурсии и рассказывать туристам занимательные легенды. Что ж, раз жители так решили, значит, так и будет.
Герман сидел на заднем сиденье, обнимая забинтованной рукой прижавшуюся к нему Алину. Девушка дремала и чему-то улыбалась во сне. А он, глядя на нее и, иногда ради забавы тихонько сдувая с ее лба огненную прядь волос, думал о том, что все странным образом повторяется. Наверное, с целью исправить ошибки и дать им второй шанс? Они начнут с чистого листа. Даже боль в ноге отступила и больше не возвращалась. Будто спало «проклятие». А может, так и было — потому, что Герман сделал то, что не совершил тогда, — спас Алину. А руки заживут. И хоть Алина и сетовала до сих пор, что утратила свой дар и не в силах ему помочь, это не главное. Главное то, что она с ним. Он смотрел на ее безмятежное лицо и пытался угадать по нему, что же ей снится.
Сквозь пелену дыма, которая скрыла лицо Диего, Элизабет вдруг увидела странную картину. Будто она не умерла, а осталась жить, но уже не в отвернувшемся от нее городе, а в другом. В том месте девушки носили бесстыдно короткие платья и открыто рядились в мужские панталоны. Там люди разговаривали на непонятном ей языке, по широким улицам проносились на высокой скорости повозки без лошадей, а лестницы сами увозили людей под землю. Элизабет не было страшно, хоть город, казалось, и населили демоны, заставляющие людей оголяться, нестись куда-то в безрассудной спешке и поклоняться маленьким печатям в руках или у уха. Она не умерла, и рядом с ней находился ее Диего. И пусть их звали теперь по-другому, а в волосах ее будто полыхал огонь (не метка ли это инквизиторского костра?), и ездили они, как и многие, в дьявольской самоходной повозке, не это главное. Главное, что они были живы. И вместе.