– У меня нет подробной информации о том, как именно будет проходить ремонт. Как бы то ни было, новый владелец заранее полагает, что некоторые, а возможно, что и все нынешние жильцы окажутся не в состоянии платить квартплату, которая вследствие означенного ремонта значительно возрастет.
У меня опустились руки. Я, чувствуя себя подло обманутой, пронзительно взглянула на адвоката и прошипела:
– Так, значит? Разоделись, чтобы я приняла вас за порядочных людей, а речь о повышении платы?
Я стиснула кулак. Ужасно хотелось врезать тому или другому в гладко выбритые толстые морды.
– И не стыдно вам ходить к людям с такими новостями! Здесь повышения никто не потянет.
– Все в соответствии с законом.
– Ничего не буду подписывать.
– Это и не обязательно.
– Чтоб вас, пижонов, черти взяли.
– До свидания.
Высокий поклонился. Тот, что пониже, – тоже. Оба направились дальше по соседям. Когда они подходили к двери безногого, низенький положил руку на дверь, словно давая высокому понять, что в эту квартиру можно не заходить.
Пока я закрывала дверь, они уже стучались к Голуму. Им повезло, что успели поговорить с культурным человеком. Голум, невежа, тут же начал скандалить. Через минуту я подумала, что этот на первый взгляд приятный, крепко сбитый человек сейчас потеряет терпение, и Голум отхватит в бубен, как это говорится на языке улицы, которым я, к слову сказать, свободно владела. Именно так все и выглядело. В последнюю секунду Крепыш сообразил, что я на них смотрю, и отступил, иначе бедный Голум наверняка угодил бы в больницу. Мало того что он уже старый и худой как палка. Он еще и никогда не занимался спортом. Учась в школе, он ходил с ребятами в горы, но как бы ему это помогло в противостоянии с таким быком?
Голум орал на них что было сил. Лоб у него взмок – то ли от злости, то ли от усердия. Он даже держался за дверные косяки, чтобы не свалиться из-за этого всего.
– Бандиты! Мафия! Вы меня отсюда не выкурите! И на таких, как вы, закон найдется!
Крепыш резко дернул головой в направлении Голума, словно хотел его ударить. И засмеялся: Голум испугался. Крепыш буркнул что-то в его адрес, после чего они с коллегой скрылись в лифте.
У Голума был достойный жалости вид: он побледнел и с трудом ловил воздух ртом, глядя в бумаги, которые мы получили от этих пижонов. Перевернул страницу. Странно, что ему еще хотелось это читать.
– Вам тоже дали? – спросил он меня.
– Естественно. Почему мне не должны были их дать?
– И? Вы ничего не предпринимаете?
– А что я должна предпринять?
– Так они же бандиты! Разве вы о таких не слышали? Они скупают дома, участки, даже школьные здания. Нанимают юристов, чтобы утрясти формальности. И чаще всего интересуются довоенными документами, которые якобы доказывают право собственности. В ратуше они улаживают дело, и город возвращает им участки, дома и другие строения в рамках реприватизации[8].
– Может, я об этом и слышала, но нам-то что?
Наверное, я еще не стряхнула с себя остатки сна и потому, признаюсь, не понимала, почему этот человек так разгорячился. Голум всегда был странный, но сейчас как будто совсем слетел с катушек.
– Они хотят выжить нас отсюда! Наймут самых обыкновенных бандитов-чистильщиков. Начнут с повышения квартплаты, снимут крышу, лестницы, запрут лифт, пока мы не сдадимся и сами отсюда не уберемся.
– Сказки рассказываете. Это культурные люди в дорогих костюмах. Вы просто желтых газет начитались.
– Именно что начитался! Одну женщину из союза жильцов, Иоланту Бжескую[9], как раз такие вот чистильщики увезли в лес и сожгли.
– Сожгли? Как сожгли?
– Убили и сожгли. В Кабацком лесу. Вы что, не слышали?
– Может, и слышала, не помню уже. Вы что-то говорили о довоенных документах.
– Ну, это мошенничество, потому что большинство довоенных владельцев уже или умерли, или им все равно. Мафия скупает или еще черт знает как добывает эти якобы свидетельства собственности и на их основании выдвигает претензии на земельные участки или здания. Это называется выкуп претензий. Город отдает собственность не довоенным хозяевам, а каким-то бизнесменам-бандитам, которые потом переделывают старые дома в офисы или апартаменты. Но сначала надо избавиться от жильцов, вот их и мучают всячески, пугают и преследуют.
Так, надо что-нибудь съесть. Наверное, сахар упал: у меня потемнело в глазах, и ноги подкосились. Через минуту я почувствовала, как кто-то хватает меня под руку. Темнота.
У меня потемнело в глазах, но всего на минуту.
– Э-э! Вы что себе вообразили? – запротестовала я. – Не нужно пользоваться моей минутной слабостью, чтобы реализовать свои гнусные замыслы. Все вы, мужчины, только об одном и думаете!
Голум подержал меня еще немного – иначе я бы наверняка упала.
– Дать вам воды? – спросил он.
– Времени нет. Надо что-то делать. Позвонить в полицию. Вы сами говорили.
– Без толку. Они действуют в соответствии с законом. Всегда сухими из воды выйдут. Мы никому не интересны. В Польше закон для богатых, а у них, у бандитов, деньги. Хотя бы от домов вроде нашего.
Силы наконец вернулись ко мне, и теперь я снова твердо стояла на ногах. Мне было неловко из-за того, как Голум меня обнимал. Он убрал руку. Наверное, тоже устыдился.
– Какой вы умный, подумать только. Я ничего не понимаю, но знаю, что надо что-то делать, – объявила я и направилась к себе. – Вы, конечно, пойдете со мной?
– Куда?
– Я должна узнать что-нибудь об этом адвокате.
– Я бы не советовал. Они опасные люди. Мафия в белых воротничках. Такие и убить могут. Не задумываясь.
– Так вы идете или нет? Какой-то вы нерешительный… – Я высунулась в коридор из своих дверей.
– Не могу. У меня билеты на сегодняшний матч.
Вот подлец! Хотя я все равно на него не рассчитывала. Никогда от него толку не было. Я вернулась к себе. В кухонном шкафчике отыскался последний сухарь. И то хорошо. Я взяла тележку, документы и ключи. Ничего другого мне в голову не пришло. Я снова помучилась, закрывая двери. Голум, который так и стоял в дверях своей квартиры, проводил меня взглядом:
– Будьте осторожны.
– Да идите вы к черту.
Глава 6
Спускаясь на лифте, я подумала, что меня, наверное, раздражает поведение Голума. Иначе я бы с ним согласилась. У меня было дурное предчувствие. В последние дни произошло множество событий, на которые я никак не могла повлиять. Я не слишком хорошо ориентировалась в новом для меня мире грабителей и убийц. Может, меня подводит уверенность в себе, подумала я. Когда я слушала рассказы разных начитанных людей о войнах, катаклизмах и эпидемиях, мне хотелось жить в какое-нибудь удивительное время. Восемьдесят девятый год и крах коммунизма стали последними значительными событиями моей жизни. Большого вклада я не внесла. Я, правда, была членом «Солидарности»[10], но кроме раздачи брошюр, ничего великого не свершила. В «Солидарность» меня затащил Хенрик, ненавидевший коммунистов за то, как они с ним обошлись. Сломали ему карьеру, разлучили с морем. В девяностые годы закончилась моя профессиональная деятельность. Я рассталась со школой, в которой преподавала больше двадцати лет. Цены начали расти, грянул кризис, последовали пенсия, бедность, а после исчезновения Хенрика и одиночество. Я думала, что жизни конец, да так оно и было. Я закончилась не физически, а как человек. Старуха, с которой никто не считается. Я вдруг перестала быть нужной. Все смотрели на меня как на проблему: врачи, служащие, соцработники. Из уважаемой личности я превратилась в недочеловека. Ужасно горько.
Отсюда, может быть, и мое желание поквитаться с теми, кто обокрал мою квартиру. Хватит с меня покорности. Сколько можно? Довольно.
С другой стороны, это все-таки не мой мир, и открывать его для себя мне, наверное, уже поздновато. Откуда сил взять? Может, лучше было бы связаться с полицейскими, вежливо подождать, рассказать, что произошло, и дожидаться их вмешательства? А может, Голум прав – богачей никто пальцем не тронет, они всегда выйдут сухими из воды? Я в первый раз всерьез задумалась, что со мной может что-нибудь случиться. Может, сын из лучших побуждений хотел, чтобы за мной присматривали? Мне не нужно было бы воевать с жизнью, биться за каждый день. Особенно учитывая весь этот бардак.
Дин-дон. Лифт опустился на первый этаж, прервав мои мысли. Неважно. Даже если бы я додумалась до каких-нибудь стоящих выводов, я бы их недолго помнила, при моей-то памяти.
Адвоката и Крепыша я увидела сразу за подворотней. Они разговаривали, стоя возле открытой дверцы большой белой машины. Скорее всего, заграничной. Адвокат, посмеиваясь, что-то рассказывал. Крепыш курил и слушал.
Я обрадовалась: еще не все потеряно. Я подкрутила слуховой аппарат на максимум. Из телесериалов я знала, что в подворотнях, возле перекладин, где выбивают ковры, и на прочих помойках бандиты обмениваются важной информацией насчет последнего преступления. Во всяком случае, так дело было представлено в одном новом псевдодокументальном сериале.
– У меня тоже когда-то был кот, – говорил адвокату Крепыш.
– Какой породы?
– В смысле – какой породы? Никакой. Приблудился ко мне на балкон. Тощий такой, шерсть слиплась. Я его выкинуть хотел…
– Выкинуть кота с балкона?
– А что?
– Ты на каком этаже живешь?
– На четвертом. Для кота, наверное, невысоко.
– И как, выкинул?
– Да говорю ж, бля, был у меня кот, он же у меня не две минуты был. Я его оставил на балконе – такой грязный, в руки брать не хотелось. Я как раз с грилем возился.
– И что тот кот?
– Остался у меня.
– И вы полюбили друг друга.
– Не, бля. Он мне весь диван изодрал. Кожаный диван-то, я за него одиннадцать тысяч отвалил. Сечешь?