– В доме у покойника? Его только вчера вынесли. Надо же хоть какие-то границы знать!
– Вы не сказали, что там кто-то умер! – пораженно воскликнул бездомный.
– А сами вы не могли догадаться?
– Как только мои вещи постираются, я их заберу, а соседские верну.
– Естественно.
– А до того я, если можно, побыл бы у вас.
– Да, устроили вы… Мне как раз в полицию надо. Я добыла крайне важную для следствия информацию и должна как можно скорее сообщить ее, а тут вы как снег на голову.
– Давайте я вашу квартиру покараулю.
– Вы что, с ума сошли? Еще чего! Я вам не доверяю. Взгляд у вас неприятный. Я вас не знаю и не знаю, кто вы такой. Вы, может, сами преступник, убийца или извращенец.
– Не преувеличивайте.
– Извините, но наперед знать невозможно. Невозможно.
И я со значением посмотрела на него. Бездомный, наверное, сообразил, что и он мог оказаться именно таким злодеем.
– А как вы полагаете, – начал после некоторого размышления бездомный, – если бы я украл буханку хлеба из магазина, у хозяина которого пекарня, два магазина и четыре квартиры в Старом городе… а этот хозяин нанимает в свою пекарню нелегалов и принуждает их к рабскому труду… неужели вы думаете, что я, укравший хлеб, был бы преступником?
– Что за вопрос? Разумеется, да! Вор и бандит, а может, еще и извращенец. Пекарь – благородная профессия. Человек, который тяжко трудится. Каждый день встает до рассвета, печет хлеб, чтобы людям было что есть. И бездельник вроде вас хотел бы этот хлеб украсть безнаказанно?
– Благородная профессия? Людей, о которых вы говорите, давно не существует. Это бизнес, эксплуатация. В каком мире вы живете?
– Да уж не в вашем.
Все, с меня хватит бесцельных споров с этим человеком.
– Вообще, когда вы так злитесь, то похожи на одну актрису, – ляпнул бездомный ни с того ни с сего.
– Заметили наконец. – Я поправила волосы.
– Как же этот сериал назывался? – Он почесал голову. – Знаю. «Пора готовить».
– Да? – Я удивилась, потому что у пани Шафлярской там ролей не было.
– Да, там была такая актриса. Приятная, умная, естественно, очень красивая…
– Официантка? – спросила я.
– Нет, ее сестра, повариха.
– Эта толстуха?! – рявкнула я, красная от злости.
– Я не обратил внимания. Наверное, нет… – Бездомный начал путаться в показаниях.
– Вон отсюда! Вон из моего дома!
– Извините, я ошибся. Вы похожи именно на ту официантку! – Он чуть на колени не упал, умоляюще сжав руки.
Я, конечно, переела творожника, но чтобы меня настолько раздуло? Какая бесцеремонность.
– В последний раз говорю: убирайтесь.
– Без штанов?
– Ладно, я пойду. Вам повезло, что мне надо в полицию и у меня нет времени с вами препираться. Достойный доверия, порядочный и отзывчивый сосед, Голум, проследит, чтобы вы убрались, откуда пришли, – решительно объявила я.
Бездомный захохотал самым наглым образом.
– Что тут смешного?
– Смешное прозвище.
– Вы опять за свое? Это не прозвище, это имя киногероя.
– Вы это кино смотрели?
– Нет, но я в состоянии представить себе, как выглядит американский киноактер.
– Вот бы вы удивились. Посмотрите, пожалуйста.
– Не злите меня еще больше. У меня уже сил нет!
– Он же чудовище, урод. Облезлый, глаза вылупленные. Ничего гаже и плюгавее и вообразить нельзя.
Я села.
– Я вижу, вы ничего об этом фильме не знаете. Вы это назло говорите? Хотите уязвить моего соседа? Вы понятия не имеете, что он за человек.
– Это правда, клянусь. Могилой матери.
Я с минуту смотрела на этого бездомного мошенника, который пытался меня запутать.
– Слушайте. Я иду в полицию, у меня там важное дело. Вы себе не представляете, какие вещи в мире творятся. А вы тем временем оденетесь по-человечески и исчезнете отсюда. Поняли?
– Да.
– Чтобы духу вашего тут не было.
Я взяла тележку, противень и вышла.
И постучалась к Голуму.
Он открыл еще раньше, чем я перестала стучать. Значит, был на своем посту. Точно. Возле двери стоял купленный по случаю барный стульчик.
– Не помыла, потому что спешу. – Я отдала Голуму противень из-под творожника. – Понимаете?
– Вкусно?
Я посмотрела на него.
– Пагубно сказывается на фигуре. – Я поправила на себе одежду. – Не будем сейчас это обсуждать.
– Конечно. Я очень рад, что вы зашли.
Он поклонился и направился вглубь квартиры, заканчивая наше свидание.
– Знаете… – начала я, придерживая дверь. – Сейчас я тороплюсь, у меня важное дело, но когда вернусь домой… Только вы себе бог знает что не воображайте. Когда я вернусь, можете пригласить меня на чай, – выпалила я.
Голум широко раскрыл глаза и чуть не поперхнулся.
– Ну что? – спросила я. – Не хотите?
– Ну что вы! Я буду очень рад. – И он стал переминаться с ноги на ногу, словно малыш при виде Санта-Клауса.
– Ну хорошо, хорошо, мне пора бежать. До свидания.
Голум поклонился, а я пошла ловить лифт.
– Минутку! – крикнула я, пока он не закрыл дверь.
Голум высунул голову.
– Как вас зовут на самом деле?
– Стефан. Зовите меня Стефек.
– Пока пусть будет Стефан. И не забалтывайте меня. До свидания.
– Буду очень рад.
Глава 9
Я вошла в кабину лифта и спустилась вниз. На меня нашла ностальгия. Я разглядывала наш старый лифт, который кое-кто звал старинным. Было время, когда молодые люди приезжали его фотографировать. Говорили, что он красивый. Теперь он и мне таким казался. Скрипучий, медлительный и в то же время величественный. Полный достоинств, которых напрасно было бы искать в современности. Если бы нам пришлось заменить его на китайский, пластиковый, то я не сторонница такого ремонта. Хотя если верить Голуму, то есть Стефану, нас бы и спрашивать не стали. В лучшем случае мы смогли бы как-нибудь приехать на автобусе и посмотреть на наш дом, в котором разместились бы адвокатские бюро, рестораны и банки для элегантных людей. Не знаю, что стало бы с нами. Некоторые наверняка не пережили бы переезда. Люди иногда умирают во время сильной грозы, что уж говорить, если их станут вышвыривать из дома. Из дома, в котором они родились, взрослели, справляли свадьбы, растили детей. Я подумала, что мир медленно, но верно перестает быть местом для меня. Столько всего изменилось. Изменились вещи более значимые, чем мне казалось. Я начала осознавать, что не справляюсь с переменами. Не понимаю, упускаю из виду, не верю в то, что потом оказывается правдой. В какой-то момент – наверное, он ускользнул от моего внимания – я перестала быть полноправным участником жизни и стала помехой, проблемой, врагом.
На площади Завиши я села в трамвай номер один, который шел в сторону Жолибожа. Под мерное постукиванье трамвая я задумалась, что сказал бы Хенрик, узнай он, что я приняла приглашение Голума, то есть Стефана. Поводов для ревности у него, пожалуй, не было бы. Беседа за чашкой чая. Может, эпизод сериала. Мы знали друг друга. «Любили» – сильно сказано, но общались. Нам было о чем поговорить. Голум, то есть Стефан, любил путешествовать. Он изучал географию в лицее имени Стефана Жеромского. У нас на Плятыновой. Хенрик жил только морем, его больше ничего не интересовало. Откуда я могла знать, что он окажется в Варшаве? Тогда выбрать место, где хочется жить и работать, было не так просто. А в случае военных – по большей части невозможно. Каждый отпуск мы проводили в Труймясте[14]. Отпуска выходили невеселыми. Лучше уж было покончить со всем раз и навсегда, чем дважды в год видеть то, чего его лишили. Каждый раз, возвращаясь домой, Хенрик расставался с мечтой. И каждый раз переживал, как в первый. Не знаю, глупость ли мешала мне угадать будущее, или я просто предпочитала делать вид, что ничего не понимаю. Когда я видела мужа в последний раз – я, конечно, тогда еще не знала, что это последний раз, – Хенрик справедливо заметил, что Варшава – мой город. Не его. После мужа мне всего и осталось что несколько вещей, в том числе документы, которые у меня так подло украли.
До полицейского управления я добралась измученная. Боревич был у себя в кабинетике и ел бутерброды, наполняя помещение не слишком аппетитным запахом дешевой колбасы. Я коротко изложила ему, как, рискуя собой, выслеживала подозреваемого, а также каким хитроумным способом мне удалось добыть ключевую информацию. Я не ожидала ни фанфар, ни медали, но похвалу и признательность уж точно заслужила.
– Вы опоздали, – сказал Боревич с набитым ртом. – К назначенному времени.
– Мне пришлось повозиться с одним незнакомцем. Неважно.
– Вы очень зря следили за тем адвокатом.
– Почему это?
– Он мог вас узнать.
– Не волнуйтесь. Такой человек много с кем встречается. Кто будет обращать внимание на какую-то там бабульку с тележкой? Я невидимка.
Боревич завернул недоеденный бутерброд в бумагу.
– Не знаю, насколько нам это поможет, – подытожил он и неприятно цыкнул, пытаясь добыть застрявшие между зубами остатки бутерброда.
– У меня есть номер телефона, который, скорее всего, принадлежит вору. А может, и убийце. Он вам нужен или нет?
– Что было в украденных документах? – спросил Боревич, глядя мне в глаза.
– Я хотела вам помочь, потому что сами вы ни на что не способны. Но если моя помощь вам не нужна, то я пошла домой.
Я встала, но Боревич схватил меня за руку. В ту же минуту в кабинет вошел, а точнее – влетел как метеор невысокий толстячок средних лет. Говорил он быстро, как и двигался. Толстячок пребывал в необыкновенном возбуждении. Ему это, наверное, помогало разобраться со всеми служебными делами.
Толстячок и Боревич пожали друг другу руки.
– Прокурор Антон Яновский, – сказал он, протягивая ладонь и мне.
– Зофья Вильконьская, – ответила я, подавая ему руку.
Мы уселись за маленький стол. Прокурор никак не мог устроиться удобно – из-за живота у него не получалось придвинуть стул.